Annotation

   Впервые на русском — новый роман от автора бестселлера «Портрет миссис Шарбук» Джеффри Форда.

   Отгремели «веселые» 1920-е: закончилась эпоха джаза, «Великого Гэтсби» и роковых женщин, купающихся в деньгах и шампанском. Ветер перемен наполняет паруса корабля предприимчивого мастера-иллюзиониста Томаса Шелла: он устраивает спиритические сеансы для заскучавших миллионеров. Пока однажды не случается невероятное: вызывая очередных духов, он видит в оконном стекле образ девочки, молящей о помощи. Ничуть не обманываясь в истинной природе своего «дара», Шелл вызывается помочь родителям пропавшего ребенка — и увязает в лабиринте смертельных тайн…

Джеффри Форд Девочка в стекле

   Джеку, с любовью и уважением.

   Теперь ход за тобой

МЕДИУМ ИСТИНЫ

   Несколько дней назад я сидел у окна моей комнаты и подсчитывал количество успокоительных таблеток, пальмированных за прошедшие три месяца. Пусть пальцы у меня и дрожат, но я обнаружил, что это малоосмысленное действие может быть полезно для трюков, основанных на ловкости рук. В разгар этих подсчетов я случайно выглянул в окно и увидел прекрасный летний день. В кронах деревьев, высаженных по краям маленького дворика, играл ветерок, и их листья — серебристые с внутренней стороны — посверкивали на солнце. Тогда-то я и заметил яркую желтую бабочку, которая пролетела мимо и уселась на голове бетонной Богородицы, расположившейся среди красочных цинний, посаженных этой весной медицинской сестрой Кармен. Оранжевая точка с нижней стороны ее крылышка поведала мне, что это желтушка, Colias eurytheme.

   Вид этого прекрасного существа тут же напомнил мне о моем благодетеле и приемном отце Томасе Шелле, и воспоминания унесли меня в юность, в иную, далекую страну. В тот день я просидел долгие часы, вспоминая ряд событий, случившихся шестьдесят семь лет назад — в 1932 году, когда мне было семнадцать. С тех пор прошли и обратились в прах десятилетия, не говоря уже о близких людях и личных мечтах, но все же это далекое время материализуется передо мной, как беспокойный дух в спиритическом сеансе, требующий выслушать его историю. Конечно, теперь, держа перо в руках, я лишен выбора — приходится быть медиумом его истин. Я прошу вас об одном: верить.

ОСАДКИ ЭКТОПЛАЗМЫ

   Когда вдова Моррисон начинала плакать, она непременно пукала, и пук ее был похож на протяжный и низкий зов из могилы. Ох и трудно это было — не расхохотаться, но я изо всех сил держался под моим тюрбаном. Нет-нет, рассмеяться Онду́ никак не мог; Онду — это я, мудрец, духовный учитель субконтинента.

   Мы сидели в темноте кру́гом, держась за руки и пытаясь вступить в контакт с Гарфилдом Моррисоном, давно почившим мужем вдовы. Он должным образом отдал богу душу, наглотавшись горчичного газа в траншее во Франции. Томас Шелл, главный режиссер представления, сидел напротив меня в свечном мерцающем свете, словно кладбищенский король, — глаза закатились, по смертельно бледному лицу видно, что к нему пришел самый жуткий кошмар.

   Справа от меня, крепко держась за одетый в перчатку муляж руки, торчавший из моего рукава, сидела сестра вдовы, Луквир, худая, высохшая, высоченная старуха, увешанная алмазами. Зубы ее выбивали дробь. Рядом с ней сидела молодая красивая племянница (я забыл ее имя), и я бы предпочел, чтобы за мой протез держалась она.

   С другой от меня стороны сидела сама вдова, а между нею и Шеллом — Милтон, жених племянницы, этакий типичный саркастический скептик. Во время нашей предварительной встречи со вдовой он сообщил, что сомневается в наших способностях; вот уж верный последователь Даннинджера и Гудини.[1] Шелл спокойно кивнул, выслушав это признание, но ничего не сказал.

   Долго ждать не пришлось — Гарфилд вскоре появился, о чем стало известно по свече в центре стола: она начала оплывать, а пламя заплясало.

   — Ты здесь? — воскликнул Шелл, высвобождая ладони из хватки тех, кто сидел по бокам от него, и воздевая перед собой руки.

   Он сделал паузу в несколько секунд, чтобы усилить напряжение, а потом из-за левого плеча Милтона раздались бормотание, ворчание, стон. Милтон резко повернул голову — посмотреть, что это такое, но ничего, кроме воздуха, не увидел. Племянница вскрикнула, а вдова произнесла:

   — Гарфилд, это ты?

   После этого Шелл широко открыл рот, испустил мучительный вздох, и оттуда выпорхнула громадная коричневая бабочка. Она облетела стол, задев ресницы юной девушки, отчего та в отвращении тряхнула головой. Посидев несколько мгновений на платье вдовы, прямо над ее сердцем (куда ранее Шелл незаметно капнул сахарного сиропа), она принялась кружить вокруг свечи. Стол немного двинулся, и послышался ритмический звук, словно кто-то стучал по столешнице костяшками пальцев. Что, впрочем, отвечало действительности: это я стучал снизу по столешнице костяшкой большого пальца ноги.

   Темноту заполнили ужасающие рыдания — то был знак для меня; я медленно повел рукой под пиджаком, потянулся пальцами к воротнику, где с моей шеи свисал кулон, и развернул его наружу обратной стороной, где под стеклом был портрет Гарфилда. Пока собравшаяся семья глазела, как мотылек все приближается и приближается к своей огненной гибели, Шелл включил маленький фонарик у себя в правом рукаве, а левой рукой принялся накачивать резиновый мячик, прикрепленный к тоненькому шлангу под пиджаком. Из отверстия в бутоне цветка на его лацкане заструились разреженные пары воды, создавая в воздухе над столом невидимый туман.

   Бабочка нырнула в пламя, и оно с треском полыхнуло, послав к потолку тоненькую струйку дыма: в этот момент на мой кулон упал луч света из рукава Шелла, а я чуть подвинулся, чтобы картинка с кулона отразилась в сгустках пара над столом.

   — Я здесь, Маргарет, — раздался загробный голос из ниоткуда и отовсюду.

   Над нами материализовался туманный образ Гарфилда. Он хмурился, глядя из небытия: верхняя губа оттопырилась, ноздри расширились, словно и в потусторонней жизни он был осведомлен о скорби своей жены. Сестра вдовы посмотрела на него, квакнула по-лягушачьи и шлепнулась физиономией об стол. Сама же вдова отпустила мою руку и потянулась к строгому лику.

   — Гарфилд, — сказала она. — Гарфилд, я тоскую по тебе.

   — И я по тебе, — изрек призрак.

   — Ты страдаешь? Как ты себя чувствуешь?

   — Я в порядке. Здесь все хорошо.

   — Как я могу быть уверена, что это и в самом деле ты? — спросила вдова, прижимая руку к сердцу.

   — Ты помнишь тот летний день у залива, когда мы нашли синюю бутылку и я сказал, что люблю тебя?

   — Ах! — воскликнула она. — О да, я помню.

   Призрачный образ медленно рассеялся.

   — Не забывай меня, — затихая, сказал голос. — Я тебя жду…

   Милтон, которого потрясло происходящее, выговорил, заикаясь:

   — Кажется, тут идет дождь.

   Шелл уголком рта возвестил:

   — Это всего лишь осадки эктоплазмы.

   Тут пришла в себя сестра вдовы. Раздался голос племянницы:

   — Дядя Гарфилд, у меня есть вопрос.

   К сожалению, дядя Гарфилд испарился. Он больше не сказал ни слова, и несколько секунд спустя стало ясно, что он исчез и не появится. Прямо перед Милтоном из темноты на стол упала дохлая крыса — он вскрикнул и подался назад, потом вскочил со стула.

   — Это что значит? — закричал он Шеллу, указывая на длиннохвостое острозубое тельце. Глаза у него вылезли из орбит, а волосы стояли дыбом.

   Шелл смотрел прямо перед собой.

   Милтон повернулся и посмотрел на меня как раз в тот момент, когда я прятал липовую руку под пиджак. Не будь он так напуган, наверное, заметил бы, что мой левый рукав пуст.

   — Мой благородный мистер Милтон, — сказал я со своим лучшим бомбейско-бруклинским акцентом, — мертвые говорят на символическом языке.

   — Мы продвинулись вперед, миссис Моррисон, — пояснил Шелл.

   — Как я вам признательна за то, что вы вызвали его ко мне. Уж и не знаю, как я смогу вас отблагодарить.

   — Я не прошу ничего, кроме платы.

   И оплата за полчаса работы была весьма щедрой. Мы стояли у парадной двери особняка, и Шелл запихивал пачку денег в карман пальто, а другой рукой держал пальцы вдовы, целуя тыльную сторону ее ладони. Я терпеливо ждал (да и кто я такой — всего лишь помощник великого человека), но внутри у меня все горело от желания поскорее оказаться дома и вымыть голову, на которой лежала дохлая крыса.

   — Вы непременно должны вернуться, — настаивала вдова.

   — Я сделаю это с огромным удовольствием, — заверил Шелл.

   Немного раньше, когда мы стояли в прихожей, я обратил внимание, что Милтон пытался обнять племянницу Моррисона, но та сбросила его руку со своего плеча. У нее явно не возникало никаких проблем с толкованием символического языка мертвых. Милтон словно не заметил афронта и подошел к Шеллу.

   — Это что-то сверхъестественное, — сказал он. — Я бы хотел пригласить вас на сеанс.

   — Я рассмотрю ваше предложение, хотя обычно предоставляю услуги только достойнейшим.

   Похоже, Милтон воспринял это как согласие.

   Онду изрек на прощание свою любимую максиму из Ригведы: «Этот с пылающей главой пусть спалит ракшасов, которых надо убить стрелой как ненавистников священного слова!»[2] — и с этим мы удалились. Мы неизменно уходили строем — Шелл впереди, я сзади — и двигались медленным размеренным шагом, словно в некой величественной процессии.

   Антоний Клеопатра ждал у «корда»[3] в своей шоферской форме и фуражке. Он придержал дверцу для Шелла, который сел на переднее сиденье, потом обошел машину и открыл для меня другую дверцу. После этого Антоний занял водительское место, втиснув свое могучее тело между сиденьем и баранкой, и завел мотор. Мы еще ехали по длинной, петляющей подъездной дорожке, когда я снял тюрбан.

   — Ну и как оно прошло? — спросил Антоний.

   — У этой вдовы в животе больше газов, чем в дирижабле, — ответил я.

   — Только вот у нее все выходит наружу, — сказал Шелл. — Я свечку боялся зажигать.

   — А откуда ты узнал про берег и синюю бутылку? — спросил я.

   — В коридоре на пути в столовую, где мы проводили сеанс, на каминной полке есть прелестная фотография вдовы с беднягой Гарфилдом. Они стоят на берегу. А в ее руке бутылка.

   — Но про цвет-то ты откуда узнал?

   — У бутылки характерная форма — в таких обычно продавали целебный эликсир «Ангельская метла». Теперь его запретили из-за высокого содержания спирта. Выпускали его иногда в коричневых бутылках, но чаще в синих. Я просто рискнул и угадал.

   Я восхищенно рассмеялся. Томас Шелл кого угодно мог обвести вокруг пальца — ни политик, ни поэт, ни сам Папа Римский не могли с ним в этом сравниться. Как нередко говаривал Антоний: «Да он самому дьяволу может спички продать».

ИНСЕКТАРИЙ

   Мир катился к гибели, на улицах стояли очереди за бесплатной похлебкой, бушевали пылевые бури,[4] но, глядя на сверкающие медью балясины и канделябры дворца миссис Моррисон на Золотом Берегу,[5] догадаться об этом было невозможно. Нас депрессия тоже не волновала, когда мы втроем сидели в Инсектарии (название, выдуманное Антонием) Шелла и потягивали шампанское, празднуя хорошо проделанную работу. Вокруг нас в ознаменование нашего успеха, словно живое конфетти, порхали в воздухе бабочки сотен самых разных оттенков. Оранжевый альбатрос Аppias nero, гусеницы которого доставили из Бирмы несколько недель назад, уселся на ребрышко бокала Шелла, и тот подался вперед, разглядывая бабочку.

   — Вдова наверняка позовет нас снова, — сказал он, — и тогда придется еще больше постараться. Это жила, которую мы только-только начали разрабатывать.

   — Может, Антоний сойдет за Гарфилда, ну, если его мукой посыпать. Мы из него сделаем классного призрака, — сказал я. — Я там заметил окно в столовой — оно выходит в сад. Надо бы направить ее к этому окну, а Антоний встанет где-нибудь в тени.

   — Неплохая мысль. — Шелл прогнал бабочку со стакана легким щелчком мизинца.

   — Не, я ненавижу изображать покойников, — поморщился Антоний.

   — У тебя это так естественно получается, — заметил я.

   — Прикуси язык, малый, — сказал силач.

   Мы долго ждали, что Шелл вернется в разговор, но этого не случилось. Он просто вздохнул, отхлебнул из бокала и поставил его на стол.

   — Джентльмены, я все, — сказал он и встал. — Хорошо поработали сегодня вечером.

   Он подошел ко мне и пожал мою руку. Такой порядок был заведен с самого моего детства — никаких объятий перед сном, только рукопожатие. Затем он подошел к Антонию и сделал то же самое:

   — Помните, мистер Клеопатра, чтобы здесь никакого курения.

   — Как скажете, босс.

   Мы смотрели, как Шелл выходит из комнаты, — двигался он устало, словно нес на плечах какое-то бремя. Несколько минут спустя из холла и через закрытую дверь до нас донеслись приглушенные звуки моцартовского «Реквиема».

   Слыша вдалеке эту печальную музыку, Антоний налил себе еще бокал и сказал:

   — Похоронное настроение.

   — Что с ним такое в последнее время? — спросил я, протягивая ему мой бокал, чтобы он наполнил его.

   — Тебе на сегодня хватит.

   — Да брось ты.

   — Вот исполнится восемнадцать — тогда пей.

   — Ну и ладно. — Мне не хотелось испытывать его терпение. — А как насчет босса?

   — Босса? — переспросил Антоний, вытаскивая из кармана рубашки пачку сигарет и зажигалку. — Он хочет все бросить.

   — Хорошо сказано, — сказал я.

   — Уж можешь мне поверить. — Антоний засунул в рот сигарету и закурил.

   — Но почему? Неужели лучше стоять на улице с протянутой рукой, когда бизнес идет как нельзя лучше?

   — Подожди, пройдет немного времени, и это дерьмо тебя тоже достанет. Дурить людей, проводить на мякине старушек.

   Он откинулся к спинке стула и выпустил большое кольцо дыма. Через центр его пролетел великолепный синий Мorpho didius, и кольцо рассеялось.

   — Ну да, именно этим Шелл и занимается, и он лучший в своем жанре.

   — Артист хренов, высший класс. Только это все нехорошо.

   — Вдова была очень довольна, увидев сегодня своего мужа. Разве, по-твоему, это для нее не важно?

   — Ну да, ну да, знакомые доводы, но я тебе говорю, он от этого впал в хандру, — сказал Антоний, вставая, чтобы перегнуться через стол и взять с другой стороны бокал Шелла.

   Сев, он стряхнул пепел с сигареты в остатки шампанского. Раздалось шипение.

   — С чего это ты так уверен?

   — А с того, что я повидал всяких мошенников, когда работал на ярмарках, боролся с громилами и сгибал зубами арматуру. Эти ребята — а некоторые из них были всякими там чемпионами — заколачивали неплохие бабки. Одни свою мать готовы были надуть за четвертак, но у других была совесть, и через какое-то время, даже если прежде они об этом не задумывались, совесть начинала их поедом есть.

   — А у Шелла что — совесть?

   — Если бы не было, зачем тогда брать тебя? Когда он тебя привел домой, я ему первым делом сказал: «Босс, тебе в твоей жизни не хватает еще только мексиканского сопляка, чтобы бегал тут». А он мне ответил: «Слишком поздно, Антоний, он теперь наш и мы должны его вырастить».

   — А потом ты привык и полюбил меня.

   — Да. А вот босс — он крепко завяз.

   Я покачал головой, не в силах представить себе, что Томас Шелл испытывает сомнения по какому-либо поводу. Это откровение вывело меня из равновесия, и Антоний по выражению моего лица, видимо, догадался об этом.

   — Не волнуйся, что-нибудь придумаем, — сказал он, кидая окурок в бокал с остатками шампанского и вставая. — Ну, я пошел давить на массу. — Он показал на бокал с бычком. — Будь добр — выкинь это, чтобы мне не досталось.

   — Хорошо, — прошептал я, все еще погруженный в свои мысли.

   Антоний подошел ко мне сзади и положил ладонь на мою голову. Его пальцы обхватили мою макушку, как рука среднего размера обхватывает яблоко. Он легонько покачал мою голову туда-сюда.

   — С Шеллом все будет в порядке, — успокоил меня он. — Ты хороший парень, Диего. Настоящий свами.[6]

   Он убрал руку и поплелся к двери, а за ним роилось несколько белых как снег капустниц.

   — Спокойной ночи, Антоний.

   — Приятных сновидений. — Он вышел, стараясь как можно быстрее закрыть дверь, чтобы не вылетели бабочки.

   Я остался сидеть среди самых настоящих джунглей: вокруг стола и стульев располагались всевозможные растения, бутоны разнообразием цветов и форм не уступали насекомым, через стеклянный фонарь в потолке были видны звезды. Шелл наверху у себя сменил пластинку на «виктроле»[7] — новая музыка звучала так же меланхолично, и все это заставило меня задуматься о том, что в моей жизни наступил поворот. Наверняка у большинства он наступает раньше, но ведь у немногих есть такой необычный «отец», как у меня. Разговаривая с Антонием, я впервые понял, что Шелл — всего лишь смертный. И когда до меня дошло, что и его можно вывести из себя, обеспокоить, мир мгновенно стал куда как более зловещим.

СТЕПЕНЬ ДОВЕРЧИВОСТИ

   На следующий день мы с Шеллом сели в «корд» и отправились застолбить новый участок. В Ойстер-Бей жил один очень богатый джентльмен, чей кошелек требовалось облегчить. Мы обычно встречались с потенциальными клиентами за несколько дней перед сеансом, чтобы осмотреть комнату, где будет происходить свидание с призраком, и прикинуть, какие эффекты тут возможны. Кроме того, встречи позволяли нам выведать всевозможные сведения, которые мы потом вставляли в наши провидческие откровения. Босс запоминал произведения искусства, мебель, драгоценности, домашних животных, словечки и фразы, повторявшиеся лохом, движения его рук. От внимания Шелла не ускользало ничего, он по крохам собирал сведения об усопшем, словно детектив Конан Дойля.

   Но больше всего его интересовала истинная степень скорби лоха. Он мне постоянно напоминал: «Глубина скорби прямо пропорциональна степени доверчивости». Иными словами, чем сильнее человек жаждал контакта с потусторонним миром, тем легче было его обмануть. Время от времени нам попадалась какая-нибудь гадюка, маньяк-разоблачитель, одержимый идеей вывести нас на чистую воду, но Шелл выявлял таких за первые же пять минут разговора.

   — Ты наблюдай за носом, Диего, — говорил он. — Если человек врет, ноздри у него слегка раздуваются. Зрачки становятся чуть шире. Если человек худой, его выдает жилка, пульсирующая на шее.

   Вот ведь парадокс: Шелл торговал духовными вещами, но при этом постоянно был сосредоточен на физических явлениях.

   — А как продвигаются твои занятия? — спросил меня Шелл, когда мы неслись по дороге.

   — Читаю Дарвина «Происхождение видов».

   — Мой герой! — рассмеялся он. — Ну и что ты об этом думаешь?

   — Мы обезьяны. — Я поправил тюрбан.

   — Как это верно.

   — Бог — это фикция. Природа — вот истинный бог.

   — Да, все это сотворило не какое-то совершенное существо, — сказал он, отрывая правую руку от баранки и изящным жестом описывая круг в воздухе. — Все это дело случая и маленьких ошибок, которые и дают усиливающийся со временем эффект. Представь себе замысловатый клетчатый рисунок на крыльях испанской бабочки-мокрицы, — (одно время у нас была такая), — он стал следствием крошечной ошибки в раскраске одной-единственной гусеницы, и эта ошибка потом дала такой эффект.

   — Ошибки лежат в основе всего, — сказал я.

   Он кивнул:

   — Вот это-то и прекрасно.

   — Но ты никогда не совершаешь ошибок.

   — В том, что касается работы, я стараюсь не ошибаться. Но можешь мне поверить: и я совершал ошибки — жуткие, ужасающие ляпы.

   — Например?

   Шелл помолчал несколько секунд.

   — Я позволил моему прошлому определить мое будущее, — сказал он.

   — Не могу себе представить, что ты занят каким-то другим делом.

   — Может быть. Но я определенно могу себе представить, что ты занимаешься чем-то другим. Ты же не хочешь до конца своих дней оставаться Онду. Эта репатриационная хренотень закончится ведь когда-нибудь. Экономика воспрянет. Я хочу, чтобы к девятнадцати годам ты учился в колледже.

   — Что касается документов, то меня просто не существует. У меня нет прошлого. Я вне закона.

   Мои знания — намного превосходящие те, что дают в обычной школе, — были почерпнуты у нескольких великолепных частных преподавателей, которым Шелл заплатил целое состояние.

   — Документы предоставь мне, — сказал он. — Это можно устроить.

   — А если я захочу по-прежнему работать на сеансах вместе с тобой и Антонием?

   Он помотал головой, но ничего не сказал. Через несколько минут мы свернули на частную подъездную дорогу. Она вилась угрем с полмили и наконец закончилась у охраняемых ворот. К машине подошел человек в форме. Шелл опустил стекло и назвал свое имя.

   — Нас ждет мистер Паркс, — сказал он.

   Охранник кивнул, и мы поехали дальше — к громадному дому с башнями как у замка.

   Мы припарковались на «ватрушке», и, прежде чем выйти из машины, Шелл прикоснулся к моему плечу со словами:

   — Пора сделать мистический вид.

   Мы медленно, след в след, пошли к входу. Поднявшись по длинному пролету мраморной лестницы, увидели, как открывается дверь и из нее выходит человек в одежде дворецкого.

   Я привык к роскоши домов, которые мы посещали, но и среди них имение Паркса выделялось. Мы с Антонием провели некоторые изыскания и выяснили, что деньги владельцу оставил отец, который вкладывался в строительство железных и шоссейных дорог, а во время Великой войны увеличил свой капитал, производя боеприпасы и продавая их обеим сторонам. Жена Паркса недавно умерла от туберкулеза в санатории.

   Самого Паркса — тучного человека с редеющими рыжеватыми волосами — мы увидели в гостиной, на противоположной от входа стороне дома. Из большого окна, занимавшего немалую часть стены, открывался вид на Лонг-Айлендский пролив. Он сидел, одетый в белый костюм, в мягком, похожем на трон кресле и курил сигарету, вставленную в необыкновенно длинный мундштук. Вряд ли он был многим старше Шелла — где-то за сорок.

   — Мистер Шелл, — сказал он, увидев нас, и поднялся, чтобы пожать руку боссу. Он повернулся ко мне и кивнул, но руки не протянул.

   — Это, — сказал Шелл, кивая в мою сторону, — мой помощник. Его зовут Онду, и он уроженец Индии. Обладает удивительными мистическими способностями. Начав работать с ним, я обнаружил, что каналы, по которым усопшие приходят с другой стороны, в его присутствии становятся значительно чище.

   Паркс кивнул и уселся на прежнее место.

   — Я чувствую здесь присутствие духов, — объявил я, садясь на один из стульев, стоящих перед его креслом.

   — На основании предварительных эфирных ощущений позвольте предположить, что вы ищете контакта с умершей женщиной, — сказал Шелл.

   Глаза Паркса расширились, и он улыбнулся безрадостной улыбкой:

   — Превосходно.

   — Видимо, вы сильно тоскуете по ней.

   Паркс погасил сигарету в большой серебряной пепельнице, имевшей форму спящего кота, потом кивнул, и его глаза тут же наполнились слезами.

   — Да, — сказал он надтреснутым голосом.

   — Ваша жена… — начал было Шелл, но Паркс тут же оборвал его:

   — Моя мать…

   Паркс даже не успел заметить осечки Шелла, как тот продолжил:

   — Так вот, как я и говорю, ваша жена, безусловно, предмет вашей горькой скорби, но я знал, что поговорить вы хотите именно с вашей матерью.

   — Не буду вам лгать, мистер Шелл. Вы снова правы. Я тоскую по моей матери. Когда она была жива, я каждый день по часу просиживал рядом с ней, рассказывал ей о том, как идет бизнес, делился новостями, перипетиями моей семейной жизни. Хотя ее нет вот уже десяток лет, я после крупных сделок часто думаю: «Вот сейчас приду домой и расскажу матушке».

   — Я вас понимаю, — сказал Шелл.

   — Матери — это молоко вселенной, — добавил я, прикидывая, что за отношения существовали между Парксом и его женой.

   — Может, это нелепо для мужчины моего возраста, — продолжил Паркс, — но я ничего не могу поделать со своими чувствами.

   Тут голос его осекся, он опустил голову и поднял руку, чтобы закрыть лицо.

   Я посмотрел на Шелла. Тот глазами показал мне, что надо взглянуть на стену. В комнате было три картины — мадонна с младенцем, младенец, стоящий на морском берегу, и поезд. Комната была выдержана в красных, желтых и синих тонах.

   Мой анализ обиталища Паркса вот-вот должен был завершиться психологическим открытием, но в этот момент в комнату вошла молодая — не старше меня — девушка с подносом. На нем стояли кувшин лимонада и три стакана со льдом.

   — Вы будете пить сейчас, мистер Паркс? — спросила она.

   Он протер глаза.

   — Да, Исабель.

   Я снова посмотрел на нее и почему-то тут же догадался, что она мексиканка. В тот же момент девушка обвела меня взглядом, и по едва заметному движению ее груди, по чуть дрогнувшим в улыбке кончикам губ я понял, что она меня раскусила. Я посмотрел на Шелла, а он — на меня. Он провел пальцем по тонким усикам — условный сигнал: «Сохраняй спокойствие».

   Исабель налила стакан лимонада и подала Парксу. Потом налила Шеллу. Протягивая стакан мне, она непринужденно повернулась спиной к хозяину, наклонилась ко мне и, посмотрев на мой тюрбан, прошептала: «Ме encanta tu sombrero».[8] Я хотел было улыбнуться ей — такая она была хорошенькая, с длинной черной косой и большими карими глазами. В то же время от смущения я готов был забраться под стул, но даже глазом не моргнул, исполняя свою роль индийца. Выпрямившись, Исабель подмигнула мне.

ПРЕДСТАВЬ СЕБЕ, ЧТО

   — Представь себе, — сказал Шелл, когда мы миновали охранника у ворот и поехали назад по петляющей дорожке, — что некий капитан индустрии, финансовый воротила, больше всего в жизни хочет вернуть свою мать. Я был бы чокнутым, если бы клевал на такие вещи, но на чисто аналитическом уровне это поучительно. Два момента: во-первых, богатство не приносит утешения, а во-вторых, детство всю жизнь тенью следует за тобой.

   Он уставился на ветровое стекло, словно пытаясь примирить две эти идеи.

   — Но мы не возьмемся за эту работу.

   — Да нет, конечно, возьмемся. Мы вовсю постараемся на благо мистера Паркса.

   — Но эта девушка, Исабель, она меня в один миг раскусила. Она шепнула, что ей нравится мое сомбреро.

   — Я думаю, ей понравился ты, — сказал Шелл и улыбнулся.

   — Она меня заложит Парксу.

   Шелл покачал головой:

   — Ничего такого она не сделает.

   — Почему?

   — Она явно девушка неглупая. По глазам видно. А сказанная ею фраза — признак ума, который есть признак интеллекта. Она слишком умна, чтобы вмешиваться в дела хозяина. Позволю себе высказать предположение: она либо считает его нелепым — его собственное слово, — либо питает к нему недобрые чувства. Сам же Паркс не отличит индийского свами от готтентота. Боюсь, что для него ты — представитель иного царства, некий странный вид, один из многих. Как он полагает, ты можешь быть полезен для получения того, что ему нужно, и в этом, на его взгляд, единственный смысл твоего существования. Такие же чувства он наверняка испытывает и по отношению к молодой даме. Нет, в этом смысле о Парксе можно не беспокоиться.

   — Тебе виднее, — согласился я.

   Шелл свернул на дорогу и нажал на газ. А я погрузился в воспоминания — пару лет назад я только еще становился Онду. Мы тогда отправились на поезде в Нью-Йорк, в Музей естественной истории, посмотреть выставку бабочек. На пути с вокзала в город Шелл вдруг ни с того ни с сего, как мне показалось, начал делиться со мной своими мыслями относительно нетерпимости.

   — Я отношусь к людям без предрассудков, — сказал он, — потому что для человека моего рода занятий иное было бы полной глупостью. Только из-за невежества кто-то приклеивает целой расе или народу ярлык «плохой» или «хороший». Эти обобщения столь широки, что они и бессмысленны, и опасны. Я имею дело только с конкретными вещами. Говорят, что бог кроется в деталях. Я должен выявить уникальные свойства персонажа, чтобы потом создать иллюзию, которая безоговорочно покорит его. Если относишься к людям таким образом, то никому не приклеиваешь ярлыков. Если же не делаешь этого, значит, ходишь в шорах. Понимаешь? Дьявол кроется в деталях.

   Я это прекрасно понимал, и, хотя благодаря усердному чтению слова, которые он употреблял, были мне знакомы, даже в пятнадцатилетнем возрасте меня поразило, что он ни разу не сказал о безнравственности всего этого. Шелл, казалось, никогда не оперировал категориями нравственности, — только соображениями целесообразности и нецелесообразности. С его точки зрения, предрассудки не были злом, а лишь мешали бизнесу.

   Я спросил его, чем он собирается удивить Паркса.

   — Про Паркса можно сказать, что он так и не вырос из детского возраста, а потому, мне кажется, тут нельзя пережимать. Я подумываю о левитации, каких-нибудь эффектах, связанных с бабочкой, и — заимствуя твою вчерашнюю идею — я подумал, что мы могли бы попробовать Антония в роли его матушки.

   — Но ему для этого придется встать на колени, — рассмеялся я.

   — Именно, — ответил Шелл, улыбаясь при этой мысли. — А почтенная миссис Паркс — что она должна будет сказать сыну? Подумай-ка хорошенько, как она могла бы к нему обращаться? Что он хочет от нее услышать?

   Я подумал немного и сказал:

   — Отругает его как следует.

   Шелл надавил на клаксон.

   — Ты становишься в этих делах таким экспертом — жуть берет.

   — Ты хорошо разглядел фотографию старушки? — спросил я.

   — Ее образ запечатлелся в моей памяти. Аль Капоне[9] в румянах и парике, только без сигары.

   — Я думаю, матушка Паркс может предложить повышение для Исабель.

   Шелл кивнул.

   — Антонию придется начать разрабатывать фальцет.

   Добравшись до дома, мы обнаружили будущую матушку Паркс за кухонным столом. На нем была майка, и его громадные татуированные бицепсы можно было видеть во всей их устрашающей красе. Услышав нас, он поднял глаза, и мы увидели, что он плакал.

   — Не хочется огорчать вас, ребята, — сказал он, — но мне недавно позвонил Салли Кутс. Говорит, что Морти сыграл в ящик. Разрыв сердца. Его нашли дома.

   Я посмотрел на Шелла — из него словно воздух выпустили. Из меня тоже. Шелл снял шляпу, положил ее на стол, выдвинул стул и сел. Я сделал то же самое с моим тюрбаном и сел рядом. Он просто смотрел перед собой, а у меня слезы покатились из глаз. Мы долго сидели за столом в молчании, словно собирались начать сеанс.

   Наконец заговорил Антоний:

   — Морти был настоящий ас, черт бы его драл.

   — Джентльмен и профессионал, — отозвался Шелл. — Таких трюков с веревкой я ни у кого не видел. Эта смерть — конец целой эпохи.

   Я вытер глаза и спросил:

   — А кто взял Вильму?

   — Салли сказал, что змея тоже померла, — наверно, не выдержало сердце, когда увидела, что Морт умер. Они были как два пальца на одной руке. Салли сказал ему недавно, что, если с ним что случится, он хочет, чтобы ты взял Вильму, вроде как ты его протеже.

   Вообще-то он имел в виду «протеже». Именно от Мортона Лестера я узнал все о том, как быть свами.

   В 1929 году, когда экономика начала падать в пропасть и жизнь для нелегалов в Штатах стала совсем невыносимой (граждане считали, что те занимают их рабочие места), Шелл и Антоний опасались, что могут меня потерять. К 1930 году мексиканцев уже отлавливали представители правопорядка и «репатриировали» за линию границы. Шелл тогда подумывал, не усыновить ли меня, но для этого нужно было сначала обнародовать мой нелегальный статус. Печальные веяния того времени не позволяли ему пойти на этот шаг, а потому он решил найти другой способ.

   Шелл сказал мне тогда, что как-то вечером сидел в Инсектарии, читая недавно купленный трактат 1861 года авторства знаменитого британского натуралиста Генри Уолтера Бейтса.[10] Бейтс рассуждает о способности определенных амазонских видов бабочек к мимикрии. Если верить ему, в некоторых случаях бабочки, особенно желтая или оранжевая дисморфия, которую хищники находят весьма вкусной, способны изменять свою внешность по образцу менее вкусных видов, и в первую очередь геликонии.

   Именно в ходе размышлений над этим трудом Шелла осенило: нужно изменить мою национальность. К тому времени я уже прожил у него достаточно, чтобы подыскать для меня роль в его бизнесе. И Шелл придумал ее — роль мистического помощника, одно присутствие которого увеличивало шансы на встречу со сверхъестественным.

   Тогда он сформулировал это так:

   — Цвет твоей кожи мы не в силах изменить, а потому изменим твое место рождения. Начиная с этого дня ты будешь индусом.

   — Но я понятия не имею, кто такие индусы и что они делают.

   — Верно, — согласился он. — Но этого не знает и никто другой. Может, им придет в голову Гунга Дин,[11] или смуглый человек на спине слона, или — если тебе удастся сыграть эту роль — свами в тюрбане, одно присутствие которого стирает границу между жизнью и смертью.

   — Неужели люди поверят?

   — Диего, был такой знаменитый китайский маг по имени Чань Линь Су. В его программе был трюк под названием «Ловля пуль». Пистолеты заряжались двумя пулями, которые помечали зрители. Два снайпера из углов сцены стреляли в Су. Раз за разом он ловил эти пули на китайскую тарелку. Однажды — на восемнадцатом году исполнения трюка — в пистолете что-то сломалось, и он выстрелил по-настоящему. Пуля попала прямо в Су, и он, смертельно раненный, рухнул на сцену. Его доставили в больницу, и там обнаружилось, что он вовсе и не китаец, а некто Уильям Э. Робинсон. Никто даже не подозревал этого, потому что Су слишком часто говорил по-китайски. А может, это был и не китайский, а просто тарабарщина. Но у Су был восточный костюм, прекрасные декорации и приспособления, хороший грим.

   Я никогда по-настоящему не задумывался, что от меня потребуется для перевоплощения в свами, да, откровенно говоря, меня это и не волновало — страшно хотелось участвовать в сеансах. Но я вынужден был признаться Шеллу:

   — Я не знаю, с чего начать.

   — Предоставь это мне.

   Он направился прямо в свой кабинет и позвонил оттуда по телефону.

   На следующее утро мы с Антонием сели на поезд из Порт-Вашингтона до Ямайки, а там пересели на поезд до Кони-Айленда. Поздним утром мы добрались до ворот Пятицентовой империи[12] у моря. Я там прежде никогда не бывал, а Антонию это место было знакомо. Оглянувшись, он заявил:

   — У этого местечка довольно захудалый вид. Я помню его в прежние времена. Какое оскудение. «Роняй и ныряй», «Красный дьявол», гонки Бен Гура, Хула-Хула Лэнд и обед у Стубенборда. Господи Иисусе, это теперь чистая помойка.

   Мы прошли по Бауэри[13] до Мирового цирка Сэма Вагнера.[14] Антоний дал мне два десятицентовика, велел зайти внутрь и найти Чандру.

   — Он знает, что ты должен прийти, — сказал Антоний.

   — А ты со мной не пойдешь?

   — Я бы пошел, малыш, но боюсь увидеть этих ихних идиотов. — Его пробрала легкая дрожь. — Мне при виде их выть хочется. А я тут буду стучать по силомеру — когда закончишь, ищи меня там.

   Я нашел Чандру, князя свами, но перед этим немного поглазел на Лаурелло, человека с вращающейся головой, и Пипо и Зипо, непревзойденных идиотов. Чандра оказался маленьким, сурового вида человечком: он сидел, скрестив ноги, перед бархатным занавесом. На нем был тюрбан и что-то вроде накидки. Чандра наигрывал на каком-то удлиненном, напоминающем флейту музыкальном инструменте с раструбом на конце. Он дудел в эту штуковину, и под звуки странной музыки из плетеной корзинки, стоявшей в нескольких футах перед ним, поднимала свою голову с капюшоном огромная кобра.

   Зрителей вокруг него не было, поэтому я подошел, держась подальше от змеи, и сказал:

   — Извините, мистер Чандра, меня к вам прислал Томас Шелл.

   Он медленно отнял от губ свою флейту, но голову ко мне не повернул. Взгляд его был прикован к змее, но глаза молниеносно стрельнули в меня. Потом Чандра положил флейту и поднялся одним гибким движением. Когда он встал, змея вернулась в корзинку.

   — Иди за мной, — сказал он с заметным индийским акцентом, отодвинул занавес и повел меня вниз, в большую гардеробную.

   Когда мы оказались в этом помещении, Чандра повернулся и посмотрел мне прямо в глаза — взгляд у него был пронзительный, и мне даже стало не по себе. Он сложил губы трубочкой и сделал выдох, и когда воздух вышел из Чандры, он вдруг изменился. Прежде чем он сделал новый вдох, мне стало ясно (хотя пару секунд назад я об этом даже не догадывался), что он явно никакой не индиец, а белый человек, чья кожа покрыта каким-то темным красителем. Он внезапно улыбнулся:

   — Ну как там дела у этих двух мозгокрутов, с которыми ты живешь?

   К собственному удивлению, я смог только кивнуть в ответ.

   — Значит, Томми хочет, чтобы я сделал из тебя свами? Запросто, малыш. Сделаем.

ТУЗ ЧЕРВЕЙ

   На следующий вечер мы с Антонием и Шеллом поехали во Флэтбуш[15] на поминки. Не успели мы войти в прощальный зал похоронной конторы, как раздались крики «Томми!» и «Генри!». За то время, что я провел с Морти, у меня создалось впечатление, что среди всякого рода циркачей с Кони-Айленда, магов и аферистов во всем городе Шелл был чем-то вроде знаменитости. Многие старожилы все еще называли Антония Генри — это и было его настоящее имя, Генри Брул. Сценический псевдоним Антоний Клеопатра он взял себе больше двадцати лет назад, увидев постановку одного бродвейского цирка о знаменитых любовниках древности. Он не возражал, когда его называли «Генри» — только улыбался и обнимался со всеми подряд. Меня представляли как малыша, или Диего, или Онду, и моя самоидентификация скакала туда-сюда как сумасшедшая.

   Кое-кого из присутствующих я знал: Сала Кутса, мага, известного под именем Волшебник Салдоника; Хала Изла, страдавшего редкой врожденной болезнью — волосатостью: волосы покрывали его тело от головы до самых пят; Мардж Темплтон — толстуху; Пиви Данита, жалкого афериста, который устраивал лохотроны и карточное обувалово по всему Нью-Йорку; мисс Белинду — женщину-мага, в номере которой участвовало двадцать голубей; Джека Бантинга, безногого мальчика-паука, который ходил на руках и мог перекусить серебряный доллар. Были тут и другие: Капитан Пирс, отошедший от дел престарелый метатель ножей, и Хэп Джекланд — гик,[16] а по совместительству коммивояжер, торгующий обувью.

   Народу было — не протолкнуться. Морти лежал посреди зала в гробу, среди букетов и венков, но обстановка там царила далеко не скорбная. Неутихающий шумок разговоров время от времени перекрывался взрывами пронзительного смеха. Иногда кто-нибудь из провожающих подходил к гробу, проводил у него несколько мгновений и отходил прочь, вытирая глаза.

   После первых представлений Шелл прошептал мне: «Сначала главное» — и кивнул в сторону гроба. Мы подошли к нему вместе, и по мере нашего приближения я чувствовал, как все сильнее сжимается желудок. Я видел смерть и прежде, когда был младше и жил вместе с братом на улице. Перспектива ее безвозвратности пугала меня, и никакие науки, никакой интеллектуальный идеал не могли стать противовесом этому ужасу. Должно быть, Шелл почувствовал, как трудно мне стоять так близко к мертвецу, и легонько приобнял меня за плечи.

   Морти лежал, нахмурившись, чего я не помнил за ним в жизни. Даже в личине Чандры, когда серьезные манеры были неотъемлемой частью его роли, он никогда не позволял этой торжественности съехать в негатив. Как он однажды сказал мне: «Слушай, малыш, никто не приходит сюда, чтобы посмотреть, как я за грош буду нюхать дерьмо. Свами обычно не должен шутить, острить, но тут нужно знать меру и не скатываться в печаль или злобу, потому что тогда твоя публика решит, что ты их осуждаешь. Ты должен быть метафизической загадкой, но не всемогущим господом. Понял?»

   Он был в коричневом костюме, в очках, редкие волосы аккуратно уложены на полулысой голове. Всякий раз, когда я видел Морти без тюрбана, волосы его стояли торчком и клочьями — никогда не были причесаны. Я затряс головой при виде того, как смерть надевает собственную маску на человека. Свернувшись рядом с его головой, на подушке лежала Вильма, его близкий партнер и лучший товарищ. Кто бы мог подумать, что человек и змея могут быть так близки. Змея даже подчинялась его словесным командам. Морти однажды сказал мне, что не раз, стоило ему о чем-то подумать, Вильма делала это. Кобра была названа в честь девушки, когда-то разбившей его сердце.

   Шелл снял руку с моих плеч и засунул ее в нагрудный карман, откуда извлек игральную карту. На пути из кармана в гроб он крутил ее в пальцах, переворачивал снова и снова, и я увидел, что это туз червей. Перед тем как положить карту на атласную материю рубашкой вверх, Шелл щелкнул по ней и сказал: «Браво, Морти». Он выдавил из себя улыбку (хотя я видел на его лице прежде всего печаль — Шелл никогда не плакал), а потом отвернулся.

   Я стоял там, томясь, не в силах найти такое место в моем мозгу, где я мог бы вести разговор с мертвецом. У меня за спиной беседа то стихала, то снова набирала силу, и в какой-то момент я услышал чей-то голос:

   — А как поживает малыш? — а потом ответ Антония:

   — Клянусь Господом, малыш — настоящий гений!

   Из другого угла доносился еще чей-то голос:

   — Я работаю над трюком, в котором из шляпы буду доставать свинью. Большую свинью. Зайца-то любой может вытащить, а я вытаскиваю свинью размером с таксу.

   Ответил ему Салли:

   — Да ты и хер-то из ширинки не можешь толком вытащить.

   Раздался взрыв смеха, потом разговор принял мрачный оборот, так как перешел на Кони-Айленд и его деградацию.

   — Морти сейчас в лучшей форме, чем эта помойка, — сказал Пиви.

   Кто-то пересказывал историю кончины Электро.

   — Ужасно, — сказала Мардж. — Я там была. У него глаза загорелись, а из ушей дым валил.

   — Как у моей бывшей, — сказал человек-собака и завыл.

   Я уже собирался повернуться к группе, когда вдруг в глубинах моей памяти что-то шевельнулось. Я сосредоточился на этом воспоминании, и оно расцвело пышным цветом. То были мои последние недели ученичества у Морти. Мы сидели за стойкой у Натана и ели хот-доги. Стояла середина лета и середина недели, небо затянули тучи. Люди толклись у входа, а сам парк был почти пуст. С океана задувал ветерок, и грозил пролиться дождь. Морти, все еще в облачении свами — тюрбан и накидка, — заправил в рот шмат квашеной капусты и вытер салфеткой рот.

   — Книги я тебе дал, так? — спросил он.

   Он одолжил мне свои индуистские тексты — переводы священных книг: я должен был отыскивать там невразумительные фразы, которые ошеломят ум западного склада.

   Я кивнул.

   — Тюрбан есть?

   Я кивнул.

   — Над голосом работаешь? Ну-ка, скажи что-нибудь.

   — Пусть танец Шивы огнем горит в твоем сердце, — произнес я с певучей интонацией, коверкая звуки: все как он учил.

   — Ты лучший из всех свами, — улыбнулся Морти.

   Я рассмеялся.

   — Так вот, малыш, последнее, что я тебе скажу. Может, это самое важное.

   Морти протянул руку и легонько шлепнул меня по щеке — он так часто делал во время обучения. Поначалу меня выводили из себя эти нарушения моего личного пространства, но со временем я приравнял их к дружескому похлопыванию по спине.

   — Надеюсь, — сказал он, — вся эта дребедень тебе поможет, но ты должен пообещать мне одну вещь. Никогда не забывай, кто ты такой. То, чем мы здесь занимаемся, — на самом деле гнусность несусветная. Мы никакие не свами, мы — свами людского воображения, дешевая подделка под свами. Для нас тюрбан — это работа, понимаешь? Всегда помни это.

   Морти положил на прилавок три четвертака и спрыгнул со стула. Я встал рядом с ним.

   — Спасибо за все, — сказал я.

   Он протянул руку и шлепнул меня по щеке — на сей раз сильнее, чем обычно, так что меня даже обожгло.

   — Adios, Диего, — сказал он.

   Он пошел прочь, и в это время прогремел гром и тут же начался ливень. Я поднял глаза к небу, а когда опустил взгляд, Морти уже не было.

   — Спасибо, Морти, — прошептал я, наклонился и легонько погладил Вильму по ее капюшону.

   Потом отвернулся от гроба и пошел туда, где человек десять обсуждали некую замысловатую аферу, провернутую Шеллом, когда тот был помоложе. Для нее понадобились двухколесный экипаж, полицейский и красный воздушный шарик, наполненный гелием, но мысли мои путались, и мне никак не удавалось сообразить, как это все работало. Время от времени кто-нибудь из них обращался к Шеллу, который сидел в одиночестве в последнем ряду стульев: «Что ты получил с того дельца — три куска?» или «Быком был Макларен, верно?» Я видел, как он натужно улыбался в ответ и кивал. В другой маленькой группе Антоний потчевал трех женщин историями своих подвигов в бродячем балагане, особенно номером, в котором он грудью останавливал пушечное ядро. Я проскользнул мимо него и сел рядом с Шеллом. Несколько минут мы оба молчали. Наконец я спросил его, давно ли он познакомился с Морти.

   — Давно. Когда я был совсем мальчишкой, мой отец то и дело исчезал куда-то на несколько дней. Морти позволял мне приходить и оставаться у него. Я спал на кушетке, а он показывал мне всякие трюки с Вильмой. Иногда он читал мне книгу.

   — Он был добрый.

   — Они все добрые. — Шелл кивнул на собравшихся.

   Время летело, и люди начали уходить. К нам подошел Антоний.

   — Босс, — сказал он. — Не возражаешь, если вы поедете домой без меня? А я бы тут еще остался и посидел чуток с Вондой.

   — С какой еще Вондой? — поинтересовался Шелл.

   — Ну ты же знаешь, — Антоний показал себе за спину большим пальцем, — с каучуковой дамой. Хотим выпить по парочке коктейлей.

   — С каучуковой дамой? — переспросил Шелл.

   — Слушай, у нее есть подружка, — сказал Антоний. — Давай с нами. Малыша мы можем посадить на поезд, а на вокзале он поймает такси.

   — Спасибо, но я пас, — сказал Шелл.

   Антоний наклонился еще ближе к Шеллу, и я услышал его шепот:

   — Говорят, она шпагоглотательница.

   Но Шелл отказался, и вскоре мы с ним попрощались с собравшимися и убыли. Дорога домой была долгая, но он не обмолвился ни словом. Ближе к ночи, когда я уже лежал в кровати и глаза у меня смыкались, из комнаты Шелла через коридор до меня донеслись звуки печальной музыки.

   На следующее утро меня разбудил голос Антония.

   — Отстань ты от меня!

   Я понял: Шелл, видимо, только сейчас сообщил Антонию, что ему предстоит играть матушку Паркс. Я оделся и вышел на кухню.

   — Это все твои происки, маленький засранец, — сказал Антоний, когда я появился на кухне.

   — Какие происки? — Я тщетно пытался сделать невинное лицо.

   — Старушка Паркс, — объяснил он.

   — Ты прошел пробы, — сказал Шелл, у которого был такой вид, будто он не спал всю ночь.

   — Я слышал, как ты вчера говорил, что я — гений, — сказал я Антонию.

   — Беру свои слова назад, — отрезал он, вставая, чтобы налить себе кофе.

   — Ну а как там каучуковая дама? — спросил Шелл.

   Антоний вылил в кофе сливки и размешал.

   — Моя гибкая тростиночка? Я ей рассказал про мои номера, как машины наезжали мне на голову, — и она растаяла.

   — Ты истинный романтик, — сказал Шелл.

   — Я три часа прождал первого поезда. Всю ночь глаз не сомкнул. Пойду вздремну.

   — Я тебя разбужу в час, — предупредил Шелл. — Поедем в Армию спасения — подбирать тебе подходящую одежонку.

   — Вы двое мне просто завидуете, — сказал Антоний, уходя с кухни.

   — У меня для тебя есть новый грим. Попробуй, — сказал Шелл. — Он светится в темноте.

   Из коридора послышался голос Антония:

   — Ненавижу изображать мертвецов.

ОТКРЫВАЮТСЯ МНОГИЕ ДВЕРИ

   «Нелепица» — это слово, вероятно, вполне подходило для описания жизни Паркса, потому что когда мы прибыли вечером на сеанс, он сообщил нам, что среди его знакомых или родни нет никого, кто мог бы поучаствовать вместе с ним. Круг участников ограничивался только Шеллом, Парксом и мной. Тогда, как и в самом начале, все это дело казалось проще пареной репы. К тому же мысли у меня немного витали в облаках — я надеялся еще разок увидеть Исабель, которую не мог выкинуть из головы с того дня, как увидел ее неделю назад.

   Мы нашли магната в той же комнате, куда в первый раз нас препроводил дворецкий. После обычных любезностей Шелл описал правила поведения при вызывании мертвых: глубоко и ритмично дышать — так, чтобы не доводить себя до гипервентиляции; не кричать (это может спугнуть духов); держаться на расстоянии от всевозможных визуальных или физических сущностей, которые могут проявиться (контакт с таковыми может закончиться фатальным исходом); быть внимательным к мертвецам (потакать им); не покидать своего места, если только не будет других указаний. Паркс взволнованно кивал: он явно горел желанием поскорей закончить с формальностями и приступить к главному. Голос его стал выше на октаву-другую, и он, сидя на своем троне, нетерпеливо болтал ногами.

   Мы прошли в комнату, которую я и Шелл исследовали в прошлый раз, — маленькая гостиная в восточной части особняка. Она располагалась на уровне земли; в ней были две широкие стеклянные двери, через которые открывался вид на террасу с копиями греческих скульптур и живой изгородью высотой до пояса. Сама комната была вполне уютной, но не такой большой, как нам бы хотелось. Правда, там имелись хорошенький круглый стол из дерева и стропила, на которые можно было набросить шпагат, чтобы заставить левитировать какой-нибудь предмет.

   Когда Шелл зажег свечу в середине стола, Паркс, прежде чем мы успели начать, обратился с просьбой:

   — Я не знаю, возможно ли это, можно ли это гарантировать, но прошу вас, мистер Шелл, если моя жена попытается… проникнуть сюда, пожалуйста, сделайте все, что в ваших силах, чтобы не допустить этого.

   — Я вас понимаю, — сказал Шелл. — Ее смерть пока еще слишком близко от вас.

   — Что-то вроде этого.

   Шелл кивнул мне, давая знак, что я должен выключить свет. Я так и сделал, а он тем временем стал погружаться в медиумическое состояние. Когда Шелл, так сказать, отключался, зрелище было необыкновенное. Все его тело начинало трястись, и наконец наступало то, что казалось некоей разновидностью трупного окоченения при жизни. Глаза у Шелла закатывались так, что зрачки уходили под нижние веки, рот широко открывался в гримасе. Паркс оцепенел от этого представления, так что я смог зашвырнуть почти невидимую нить (к концу ее для тяжести была прикреплена шайбочка) наверх, на стропила. Как только шайба стала спускаться по другую сторону балки, я занял свое место и испустил пространную тираду на тарабарском языке. Внимание Паркса переключилось на меня, Шелл ухватил конец бечевки и перетащил ее ближе к себе — туда, где ее невозможно было обнаружить в тусклом пламени свечи. Когда Паркс снова обратил взгляд на Шелла, тот вернулся в состояние духовной окоченелости.

   Прошло немного времени, и из темноты стало доноситься глухое урчание, пламя замигало, словно на сквозняке, потом воздух наполнился звуками рыданий. Шелл, куда как более умелый чревовещатель, чем я, бормотал, а рыдания были моей обязанностью. Паркс широко раскрытыми глазами обшаривал комнату. Когда я стукнул носком снизу по столешнице, он чуть не подпрыгнул на своем стуле.

   Шелл воздел руки к потолку. Низким, хриплым голосом, исполненным тревоги, он произнес: «Врата в потусторонний мир открыты», и между его рук внезапно появился десяток капустниц. Они беспорядочно порхали, хлопая белыми крылышками, а потом устремились к Парксу, уже помеченному сахарным сиропом. Миллионер запаниковал и принялся молотить перед собой руками. В этот момент у Шелла появилась возможность запустить руку под пиджак и прикрепить к концу бечевки игрушечного медведя, взятого в Армии спасения.

   — Джорджи, Джорджи, — донесся откуда-то сверху голос. — Это я, твоя мать.

   — Мама? — сказал Паркс. — Я тебя слышу. — Он провел пятерней по волосам, глаза его наполнились слезами. — Мама! — позвал он, лихорадочным взглядом обводя комнату.

   Когда Паркс отвернулся, Шелл вдул несколько зерен горючего порошка в пламя свечи, и посреди стола полыхнул маленький яркий взрыв. Паркс закрыл глаза рукой, а когда снова открыл их, футах в пяти над нашими головами парил медвежонок.

   — Я принесла тебе медвежонка, — сказал призрачный женский голос.

   Паркс начал подниматься, словно собираясь схватить игрушку, но я предостерег его:

   — Не вставайте, сэр. Прикосновение к этому призраку может стоить вам жизни.

   Он снова сел, но рук не опустил — точная копия ребенка, который просит, чтобы его взяли на ручки.

   — Джордж, я за тобой наблюдала.

   — Да, мама.

   — Ты вел себя не лучшим образом.

   — Нет, мама, это не так.

   — Нет, вел. Если будешь мне лгать, я уйду.

   — Извини, мама, — воскликнул Паркс, — пожалуйста, не уходи!

   — Каролина здесь, со мной, Джордж.

   Паркс застонал.

   — Она сказала, что ты плохо к ней относился.

   — Нет, мама.

   — Прощай, — сказал голос.

   — Хорошо-хорошо, я ее не любил. Она была слишком… волевой. Извини.

   — Так-то лучше, дорогой. Чтобы искупить свое плохое поведение, ты должен быть добрым по отношению к другим. Относись лучше к этой молодой женщине — Исабель. Она так много работает.

   — Я подниму ей жалованье.

   — Прекрасное начало. Ты должен быть добрее со всеми, Джордж. И когда придет твое время отправиться в далекий путь, смерть будет добрее и к тебе.

   — Да, — пробормотал Паркс. Его голос и тело дрожали.

   — Я на террасе, дорогой. Подойди к стеклу, и я позволю тебе увидеть меня, но ты не должен открывать дверь.

   Паркс посмотрел на меня, и я кивнул. Он поднялся со своего стула. Мы с Шеллом тоже встали и двинулись к стеклянным дверям: я впереди Паркса, Шелл прикрывал его с тыла.

   — Смотрите, сэр, перед вами эктоплазмическая материализация вашей матери, — сказал я.

   Он встал рядом со мной и прижал лоб к стеклу. Снаружи, в кронах гигантских дубов, отмечавших границы имения, играл ветер. В небе висел полумесяц, и его слабый свет пробивался сквозь легкий туман. За живой изгородью виднелся — от пояса и выше — мерцающий силуэт матушки Паркс, которая после смерти стала намного крупнее, чем была при жизни. Женщина была в широкополой шляпке, как на трех фотографиях в гостиной Паркса, и взирала прямо на нас. Мы слышали из-за стекла, как она повторяет: «Джорджи, Джорджи».

   Паркс потерял контроль над собой и стал нашаривать ручку двери. Я положил руку ему на плечо и предупредил, что открывать дверь нельзя. Он проигнорировал мое предупреждение, и я попытался удержать клиента, пока за него не возьмется Шелл. Но Шелл просто стоял совершенно неподвижно, уставившись в стекло. На лице у него было странное выражение. Тут Паркс оттолкнул меня локтем, и я приземлился на задницу.

   Я лежал на полу, полагая, что вот сейчас Шелл начнет действовать, но ничего такого не случилось. Паркс распахнул дверь и метнулся на террасу. С криком «Мама!» он побежал к призраку.

   Я вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы увидеть, как Паркс подбегает к живой изгороди, за которой стоит призрак. Шелл наконец пришел в себя и бросился на террасу следом за Парксом. Когда Паркс достиг объекта своей любви, призрак матери сделал обманное движение и прямым ударом правой поразил его в челюсть, отчего тот без сознания рухнул на траву.

   Когда я оказался на месте действия, призрак матушки Паркс, теперь высотой в добрых шесть футов, улепетывал по ухоженному газону к «ватрушке» подъездной дороги перед домом.

   — Помоги мне поднять его, — сказал Шелл.

   Он взял Паркса под руки, я — за ноги. В голове у меня мелькали сотни вопросов относительно произошедшего, но я понимал, что рот нужно держать на замке, потому что неизвестно, до какой степени Паркс в отключке. Нам удалось занести его внутрь и уложить на диван в гостиной. Шелл принялся возвращать хозяина к жизни, а я запер дверь на террасу и смотал бечевку, которую мы использовали для левитации. Медвежонка я оставил на столе там, где сидел Паркс, — нечто вроде компенсации за нокаут в конце сеанса. Когда я покончил с этими делами, Шелл попросил меня включить свет и задуть свечу.

   — Он приходит в себя, — сказал Шелл, сидя на корточках рядом с диваном.

   Я стоял неподалеку и смотрел, как к Парксу возвращается сознание. Он снова начал звать свою матушку.

   — Лежите спокойно, — велел Шелл. — С вами все в порядке. Вы испытали физическое столкновение с вакуумом. Дышите глубже.

   Глаза у Паркса были безумные, и весь он пребывал в крайнем волнении. Он скинул ноги с дивана и сел, потирая челюсть.

   — Я вас предупреждал, что не следует контактировать с материализованными формами умерших, и теперь вы сами понимаете почему.

   — Занавес должен оставаться нетронутым, — изрек я.

   Успокоенный Паркс морщился от боли, трогая свой подбородок.

   — Я в порядке, — сказал он. — Извините меня — забылся.

   Он не мог смотреть в глаза ни Шеллу, ни мне.

   — Уиндоу, — сказал он, обращаясь ко мне. — Там в уголке есть бар, возьми бутылку виски и стакан. Пожалуйста, налей мне.

   — Онду, ваше превосходительство, — сказал я, направляясь к бару.

   Шелл встал и отошел от клиента.

   — Моя мать и в смерти не изменилась, — заметил Паркс. — Рука у нее по-прежнему тяжелая.

   — Это одно из самых удивительных посещений, какие я видел на своем веку, — сказал Шелл.

   Я принес Парксу стакан с виски, и он выпил его в три глотка, потом протянул мне и поднялся на нетвердых ногах. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы сориентироваться, и тут он увидел игрушечного медвежонка на столе. Паркс метнулся в ту сторону, чуть не грохнувшись при этом на пол.

   — Смотрите, — сказал он, — она оставила это мне. — Он взял медвежонка и прижал к себе, как ребенок. — Знаете, Шелл, я совершенно не помнил этого медвежонка, пока не увидел сегодня, как он витает в воздухе. А увидел — и вспомнил.

   — Да, мистер Паркс, так довольно часто бывает. Когда приходит умерший, открываются многие двери.

ВСЯКИЕ ФРИВОЛЬНОСТИ

   На дороге, в миле от поворота к дому Паркса, Антоний стащил с себя укрывавшее его одеяло и уселся прямо на заднем сиденье «корда».

   — Извини, что мне пришлось вырубить Джорджи, — сказал он, снимая напудренный парик со своей сверкающей головы.

   — Это, наверно, было лучшее, что ты мог сделать. — Шелл произнес первые свои слова с тех пор, как мы сели в машину.

   Но еще до того, как мы вышли из особняка, я видел: с ним что-то не так. Он даже не шевельнулся, когда Паркс открыл дверь, — это было просто невероятно. Я вспомнил: всего несколькими днями раньше я говорил ему, что он никогда не ошибается, а теперь чувствовал себя неловко, словно это я его сглазил. Впрочем, сам Шелл с презрением отверг бы эту идею.

   — Паркс хочет, чтобы мы вернулись как можно скорее, — сообщил я Антонию, чтобы утешить его.

   — С этим парнем что-то не в порядке.

   — Это еще слабо сказано.

   Пока мы ехали, Шелл больше не вымолвил ни слова, а мы с Антонием решили, что и нам тоже лучше помалкивать. Когда мы прибыли домой, босс, ничего не сказав, оставил нас в гостиной и пошел по коридору в Инсектарий.

   — Он что — злится на меня? — спросил Антоний.

   — Нет, — ответил я. — Я думаю, он недоволен собой.

   — А что там случилось? Я только увидел, как Паркс выскочил из дверей, словно пробка из бутылки.

   — Стоило ему увидеть тебя в образе старушки, как он сбил меня с ног и пустился к тебе.

   — А где же был Шелл?

   — Стоял прямо у него за спиной, но так, словно не мог пошевелиться.

   — Ох, нехорошо это. — Антоний покачал головой. — Пойду приму ванну — нужно смыть это говно. — Он имел в виду фосфоресцирующий грим, которым мы разукрасили его лицо, шею и руки.

   В обычной обстановке я бы отпустил шутку насчет его одеяния, но тут ситуация была из ряда вон. Антоний удалился в свою комнату, а я отправился на поиски Шелла.

   Нашел я его в Инсектарии — Шелл сидел за столом среди своих растений и любимых бабочек с колодой для бриджа в руке, а над его головой, словно темная мысль, витала Taygetis echo. Он раз за разом снимал колоду одной рукой. Я сел напротив босса, прекрасно зная, что еще долго не услышу от него ни слова. Я уже видел его в таком состоянии прежде. Шелл раскинул карты веером, потом сложил и легким движением вытащил одну карту, которая — а это был валет пик — неизменно появлялась во всех его трюках. Изящные движения его рук, вспархиванье, мелькание, плавное перемещение карт завораживали.

   Когда я уже решил было, что Шелл закругляется, в его свободной руке, словно ниоткуда, возникла еще одна колода. Теперь он работал уже с двумя — обычный картежник настолько легко может управляться только с одной. Он совсем ушел в свои мысли, и я понял, что лучше уж отправиться в кровать. Сон дался мне нелегко в ту ночь, потому что я не мог отделаться от ощущения: что-то у нас неладно.

   Я уже подремывал, когда раздался стук. Дверь открылась, пропуская световой конус. По размерам силуэта я понял, что это Антоний. Он вошел и закрыл за собой дверь, в комнате снова стало темно.

   — На этот раз я обосрался по-крупному, — сказал он.

   — Что случилось?

   — Когда я бежал к машине, у меня с головы, наверно, сдуло эту старушечью шляпу. Можешь себе такое представить?

   — Я бы на этот счет не стал беспокоиться. Паркс, похоже, такие вещи не сечет. Даже если он ее найдет — решит, что это вроде игрушечного мишки, подарок от матушки.

   — Хочется верить. Ну а как там босс?

   — Он в клоповнике — забавляется с картами. Может, всю ночь там проторчит.

   На следующее утро Шелл появился уже после того, как мы с Антонием позавтракали и вымыли посуду. Он налил себе кофе и присоединился к нам за столом.

   — Заспался? — спросил Антоний.

   Шелл отрицательно покачал головой.

   — Ну что, сговняли мы вчера? — спросил здоровяк.

   — Напротив, — ответил Шелл. — Я думаю, мы сымпровизировали как истинные мастера. То, что ты уложил Паркса, на самом деле было гениальным ходом. Мы с Диего запудрили ему мозги. И вообще, все хорошо, что хорошо кончается. Не волнуйся, ты еще сыграешь его матушку.

   — Господи милостивый.

   — А ты почему вчера весь вечер молчал? — спросил я.

   Шелл отхлебнул кофе, а потом потянулся через стол, чтобы взять сигарету из пачки Антония. Курил босс крайне редко, и обычно это означало, что у нас что-то не так. Он поднял зажигалку, прикурил, положил ее назад на стол. Глубоко затянувшись, он, казалось, собирал мысли, чтобы дать ответ:

   — Вы двое должны быть откровенными со мной.

   Мы с Антонием кивнули.

   — Вы со мной вчера шутку разыграли?

   — Что ты этим хочешь сказать? — спросил Антоний.

   — Я вас ни в чем не обвиняю. Просто хочу исключить эту вероятность. Вы двое вчера вечером что-то устроили — да или нет?

   — Нет, — сказал я.

   А Антоний добавил:

   — На работе — да ни в жизнь, босс.

   — Так я и думал.

   — А почему ты спрашиваешь? — поинтересовался я.

   — Вчера вечером я видел кое-что, чему у меня нет объяснения. Я все время прокручиваю это в мозгу, но никакого объяснения найти не могу, если только сам Паркс не разыгрывал нас, но в это совсем уж трудно поверить.

   Последовала пауза, во время которой Шелл затянулся еще раз.

   — Ну так ты нам скажешь, или мы сами должны догадываться?

   — После того как мы с Диего заставили левитировать медведя и миссис Паркс заявилась, чтобы задать сыночку легкую словесную трепку, — сказал Шелл, — мы встали и направились к стеклянной двери, чтобы посмотреть заказанное тебе представление среди живых изгородей. Когда мы приблизились, Диего был спереди и слева от Паркса, а я — сзади и справа. Когда мы подошли к дверям, я на правой дверной панели отчетливо увидел изображение девочки. Казалось, она находится внутри стекла. Лет шести-семи, кудрявые каштановые волосы, большие глаза, простое платье в цветочек. — Он загасил сигарету, другой рукой потирая лоб.

   — И что она делала? — спросил Антоний.

   — Ничего — стояла и смотрела на меня, — сказал Шелл, глядя перед собой пустым взглядом.

   — Жутковато, — поежился я.

   — Она оставалась там, пока Паркс наконец не распахнул дверь и не припустил к Антонию. Как мне это объяснить? — спросил Шелл.

   — Теперь я понимаю, почему ты никак не прореагировал, — сказал я.

   — На самом деле это не оправдание. — Шелл покачал головой. — Что бы там ни происходило, я должен был выполнять свою работу.

   — И что же, по-твоему, это было? — спросил Антоний.

   Шелл пожал плечами.

   — Может быть, мы всей этой своей спиритической требухой и в самом деле вызвали призрака, — предположил я.

   — Поверить в это слишком легко, — возразил Шелл, — но я на такие штуки не покупаюсь. Призраков не существует. Гудини мог бы сильно осложнить нам жизнь, пронюхай он о нашем бизнесе. Но я должен сказать, что питаю к нему глубочайшее уважение, потому как он был прав: сверхъестественные явления — это только ловкость рук, которая целиком основана на людской доверчивости. Беру на себя смелость заметить, что список этим не исчерпывается: вы можете также добавить в него религию, романтическую любовь и удачу. Нет, там было что-то другое.

   Я хотя и не без опаски, но все же высказал догадку:

   — Может, это твой разум сыграл с тобой такую шутку?

   Шелл повернулся, и я даже подумал, что сейчас он отругает меня за такое предположение, но он вместо этого сказал:

   — Я думал над этим. Похоже, это единственно возможный вариант.

   — Слушай, — сказал Антоний, — за последние два месяца у нас было больше десятка сеансов. Это чертовски много.

   — Ты прав, — согласился Шелл.

   — Может быть, возьмем отпуск? — предложил Антоний.

   — Неплохая мысль, вот только брать отпуск во время депрессии — чистое преступление.

   Я рискнул и сказал:

   — Говоря о депрессии, ты имеешь в виду экономический кризис или свой собственный?

   Антоний сморщился и произнес:

   — О-па!

   — Кризис? У меня? — Лицо Шелла выразило недоумение.

   — Босс, — начал Антоний, — я бы не стал об этом говорить, но уж если малыш сказал… Он прав, ты в последнее время тут колбасился, будто и сам призрак какой.

   Шелл протянул руку и потрепал меня по плечу.

   — Признаюсь, — сказал он, опуская взгляд на столешницу, — я понимаю, что вы имеете в виду. Дела у меня в последнее время шли очень… как бы это сказать?.. кисло. И объяснений для этого у меня еще меньше, чем для этой девочки.

   — Может, съездим, как в старые деньки, в город, снимем пару номеров в «Уолдорфе», сходим на представление, познакомимся с дамами, закажем порцию коктейлей. А малыш может здесь остаться — будет присматривать за твоими бабочками.

   — Эй, — вмешался я, — а с чего это я должен оставаться дома?

   — Ну, там могут быть всякие фривольности, — объяснил Антоний.

   — Я об этом подумаю, — пообещал Шелл.

НЕВИННОСТЬ

   В последующие дни я решал задачу, которую сам себе поставил: докопаться до истины — что же происходит с Шеллом. Сказать это было, конечно, проще, чем сделать. Он бродил по дому, как сомнамбула, не приходил есть, спал допоздна и забросил свою обычную работу по совершенствованию методики сеансов. Из «виктролы» непрестанно раздавались классические плачи. Я несколько раз находил пустые винные бутылки в мусорном ведре на кухне. Если он и занимался каким-то умственным трудом, то делал это в Инсектарии — вдали от меня и Антония.

   Я знал, что ничего о чувствах, одолевавших его, он не расскажет (будь Вильма жива, она и то была бы откровеннее со мной), а раньше каждый раз, когда я пытался расспросить Шелла о его прошлом, он ловко уводил разговор в сторону. Вместо этого я решил выведать что-нибудь у Антония, полагая, что разгадка нынешних неприятностей находится где-то на предыдущей стадии Шелловых метаморфоз — на стадии гусеницы. Мне казалось вполне резонным предположение, что мрачные тени, распростершие над ним свои крылья, выпорхнули из прошлого — из той его жизни, которая была до меня. Обо всем остальном я бы наверняка догадался. Я никак не хотел соглашаться с утверждением Антония, что это каким-то образом связано с «бесчестностью» нашего нынешнего занятия. Я всего за год до этого читал Фрейда и полагал, что собака тут зарыта куда как глубже.

   На третий день после истории с Парксом я попросил Антония прогуляться со мной. Шелл сидел взаперти со своими бабочками. Мы вышли из дома через заднюю дверь и двинулись по тропинке, которая через густой лесок вела к утесу над проливом. Со мной были блокнот и карандаш. У Антония мой серьезный вид вызывал смех, но мне было все равно.

   — Ты что — Уолтер Уинчелл?[17] — спросил он.

   Я смерил его таким взглядом, что он тут же понял: с этого момента мы будем говорить только о деле.

   Мы подошли к концу тропинки, откуда открывался головокружительный вид на пролив между двух громадных дубов с искривленными корнями, торчавшими из стены утеса. Антоний сел на ствол упавшего дерева и закурил сигарету. Я уселся на плоском камне в нескольких футах перед ним. Стоял ясный ветреный день. Раскачивались ветки, вокруг нас падали листья.

   На поминках Шелл рассказывал мне, как Морти порой брал его к себе, когда он был мальчишкой, и мне вдруг пришло в голову, что я ничего не знаю о его детстве.

   — Я тебе расскажу то, что известно мне, — сказал Антоний, — только я не утверждаю, что это правда. Шелл — странный зверек. У него есть свои тайны.

   Я кивнул.

   — Ну хорошо. История, значит, такая. Мне известно, что родился он, кажется, в Бруклине. Мать его умерла, когда он был еще совсем младенцем — два, может, три года. Единственный ребенок. Старик его был та еще штучка. Картежник. Нет, не то чтобы там время от времени перекинуться в покер, я хочу сказать, настоящий картежник — акула и шулер. Личность в мире картежников легендарная. Ты видел, какие штуки Шелл умеет проделывать с картами? Так это все детские игрушки в сравнении с тем, что мог его старик. Сам я никогда не видел, но говорят, он умел бросать карту с такой силой и точностью, что вырубал человека.

   Я о нем слышал еще до того, как познакомился с Шеллом. Маг Джек — так его называли. Ну, он вообще был горазд на всякие фокусы, где нужна ловкость рук, иногда мог провернуть какую-нибудь авантюрку — и все всегда шито-крыто, готов был спорить на что угодно и знал всех, от Легса Даймонда[18] до Джимми Уокера,[19] когда те были на вершине славы.

   И вот у него остался этот малыш. Маг Джек очень о нем заботился. Все у старика шло без сучка без задоринки, пока он не ввязался в одну аферу. Точно не знаю, но, кажется, он с двумя другими парнями пытался шантажировать какого-то бизнесмена. Они подсунули ему одну захудалую актриску. Все как обычно — застукали его в скандальном положении, а потом грозили выложить жене. Подленькое дельце. Маг Джек обычно такими вещами не занимался. Глупо. Деталей я уж не помню, но закончилось все тем, что этот тряпка-бизнесмен слетел с катушек и застрелил актриску, жену и себя — и тем закрыл вопрос. Настоящая кровавая баня, какого хрена. Никто, в общем-то, не знал, что за всем стоит Маг Джек, но сам он знал. Он был мотором этой комбинации.

   Как бы там ни было, но после той кошмарной аферы Маг Джек пристрастился к бутылке — ну, ты меня понимаешь. Малыш уже стал старше, может, лет восемь ему было, а папаша уходил и оставлял его в квартире на несколько дней подряд. Возвращаясь, Джек каждый раз искупал грехи, проводя время с мальчонкой, но не водил его на бейсбол или куда там водят детей, а учил разным штукам с картами. Вместо того чтобы брать с собой малыша в церковь по воскресеньям, он тащил его в парк и показывал, как обжуливать людей.

   Когда Томми исполнилось двенадцать, он почти всегда болтался сам по себе: бегал по улицам, участвовал во всевозможных аферах, играх и надувательствах. Примерно тогда он и встретил Морти. Я думаю, он попытался обжулить его на улице в какую-нибудь карточную игру, а Морти взял да и раздел его просто догола. Но Морт разглядел в мальчишке способности и взял его под свое крылышко. Папаша приходил домой все реже и реже, и парнишка все больше был предоставлен самому себе. Наконец он даже за квартиру сам стал платить и жить там, будто большой, хотя ему было всего пятнадцать.

   Я знаю, что на самом деле он тебе не отец, но вполне мог бы им быть. У него такой же ум, как у тебя, вечно в книжку смотрит, и к книгам он пристрастился благодаря Морти. Наверно, можно сказать, что Морт был своего рода ученым. Шелл всему, что знает, научился сам. Я так думаю, он дошел до восьмого класса, а потом бросил. Но когда ему было лет семнадцать, он попал в серьезную переделку. Не знаю, в какую именно, но копы вцепились в него и потащили в суд. Судья дал ему возможность выбирать: идти либо в армию, либо в тюрьму. Ну а поскольку сухопутные войска были для него недостаточно хороши, он поступил в морскую пехоту и отправился воевать.

   Он оказался во Франции, и там ему досталось. Я точно знаю, что он участвовал в том знаменитом сражении у места, которое называется лес Балло. Я познакомился с парнем, который знал его в те времена, был там вместе с ним. Немцы были заперты в этом лесу, а хорошие ребята не знали, какая у них огневая мощь. Они могли бы накрыть, к чертям, все это местечко артиллерией и разнести его в щепки, но не сделали этого. Часть, где служил Томми, полк или дивизия, должна была идти в атаку по пшеничному полю. И гансы разорвали их в клочья, посекли из пулеметов. Я слышал, что для нас это была самая сильная трепка за всю войну.

   Шелл остался в живых, а вернувшись домой, обнаружил, что его старика убили — укокошили какие-то темные типы, с которыми тот ввязался в карточную игру. К тому времени Маг Джек уже катился под уклон — много виски никому не идет на пользу. Он напился и поторопился обчистить карманы этих говнюков. Они поймали старика на том, что он загибает карты, вышибли ему мозги, а тело сбросили в Ист-ривер. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что Шелл позднее встретился с ними и поквитался.

   Потом он решил, что ему на какое-то время нужен телохранитель. И вот тогда Хал, ну, ты его знаешь — человек-собака, послал его ко мне. А я как раз искал возможность сменить амплуа — надоело быть силачом. Начинаешь ведь уставать, когда тебе каждый день на голову наезжают машины. Я уже не мог заставлять себя гнуть железки зубами, но если было нужно, вполне мог поотрывать кому надо бошки. Это-то просто, иногда даже удовольствие получаешь. Так мы с Шеллом и подружились, стали кем-то вроде партнеров и с тех пор работаем вместе. Ну и как тебе это?

   Я посмотрел в блокнот и понял, что не записал ни слова. Рассказ Антония о жизни Шелла был полнее некуда, и, хотя бурных событий там было хоть отбавляй, я не услышал ничего, что объяснило бы появление маленькой девочки на створке стеклянной двери.

   — Спасибо, — сказал я.

   — Ну и какой твой диагноз?

   Я в ответ покачал головой:

   — Все только сильнее запуталось.

   Антоний улыбнулся и закурил еще одну сигарету.

   — А что насчет бабочек? — спросил я.

   — А хер его знает. Шелл любит бабочек.

   — Но этому должно быть объяснение.

   — Ну да, — сказал Антоний, вставая. — Потому что любит он бабочек. Ну ладно, малыш, мне обед нужно готовить. Сегодня будет тушеное мясо. Только, пожалуйста, без комментариев.

   — Я рад, что узнал немного о нем. Я этого никогда не слышал, но думал, что найду хоть какую-то подсказку насчет того, почему у него кризис.

   — Слушай, Диего. — Антоний положил руку мне на плечо. — Это же тебе не какая-нибудь хренова геометрия. Вполне объяснимо, что когда на него находит тоска, он видит ребенка. Собственного детства у него не было. Поэтому-то он и взял тебя. С какой стати мужчина без жены, да к тому же кидала, будет брать с улицы маленького мексиканца? Он просто пытается сделать то, чего не сделал его отец. Что, разве в этом нет смысла?

   — Вообще-то есть.

   — Когда ты видишь всякие штуки, когда не веришь собственным глазам — тогда то, что ты видишь, и есть то, чего ты хочешь. Может, Паркс и чудак, но в каком-то смысле Шелл тоже хочет увидеть свою мать. Или, по крайней мере, хочет вернуть свое детство. Понимаешь? У него было трудное детство, и он не верит ни во что, кроме кидалова, — ну, или так он говорит. Он годами кидал людей сотней разных способов. И вот он видит маленькую девочку. Что такое маленькая девочка?

   — И что же?

   — Невинность.

   — Антоний, поехать бы тебе в Вену и заняться там психоанализом.

   — Заняться твоими мозгами, — сказал он.

СТРАННЕЕ СТРАННОГО

   Существуют определенные виды ос-паразитов — они прикрепляются к задним крылышкам самок бабочек. Когда эти самки откладывают яйца, крошечные дармоеды отсоединяются и, упав на отложенные яйца, начинают их поедать. Северное побережье Лонг-Айленда с его особняками и сказочно богатыми горожанами вроде Вандербильтов, Коу и Гуггенхеймов напоминало прекрасную бабочку, парящую над трудной нищенской жизнью, которую вело большинство американцев после краха 29-го года.

   Шелл говорил: «К счастью для нас, экономические кризисы не влияют на смерть, которая никогда не уходит на каникулы. А кроме того, скорбящего богача легче обвести вокруг пальца, чем бедняка. Бедняк изначально считает смерть неизбежной, а вот богачу нужно время, чтобы понять: смерть не перехитришь, даже если умасливать ее немереными бабками».

   Я обдумывал это уравнение, глядя из окна поезда на мелькающие знаки с названиями городков: они входили в цитадель, где богачи держали оборону от нищеты, расползающейся по всему миру. Недавно стали появляться сообщения о потере некоторыми лучшими семьями заложенной недвижимости, но богатства еще вполне хватало на то, чтобы не умерли с голоду три таких предприимчивых паразита, как Шелл, Антоний и я.

   Смерть, может быть, и в самом деле не уходила на каникулы, но у нас-то они бывали. Надо отдать должное Антонию, который неизменно и настойчиво предлагал провести недельку в городе. Шелл колебался, не в силах принять решение. Он явно подустал от того эмоционального или интеллектуального напряжения, которое не отпускало его в последние несколько месяцев. Смерть Морти стала для него тяжелым ударом. Тем не менее он продолжал принимать новые заказы на сеансы и использовал список перспективных заказчиков как свою главную защиту против возможного дезертирства.

   — Куда нам торопиться? — спрашивал Антоний. — Покойники и на следующей неделе никуда не денутся.

   Шелл, которому надоели эти бесконечные приставания, однажды утром чуть не вышел из себя, но потом воздел руки к небу и согласился на два дня в Нью-Йорке. Антоний следовал разумному правилу «бери, что дают» и даже успел согласиться, но тут Шелл настоял, чтобы и я тоже поехал. За сорок восемь часов с бабочками ничего не случится. Когда решение было принято, следовало поторапливаться, пока Шелл не передумал. Я облачился в свое одеяние странствующего индуса — рубашку с высоким воротником, мистический медальон с многоруким Шивой, мешковатые штаны и сандалии. Тюрбану я дал отдохнуть.

   Шелл сидел рядом со мной у прохода и подремывал, а Антоний занял место напротив нас и теперь читал старую газету, оставленную кем-то из пассажиров.

   Шелл, неожиданно вздрогнув, выпрямился на своем месте, словно пробудился от кошмара. Он тряхнул головой и, потирая глаза, медленно вернулся в прежнее положение.

   — Ну что там еще пишут? — спросил он Антония. — Я уже и забыл, когда газету читал.

   Антоний, продолжая изучать то, что привлекло его внимание, проговорил:

   — Похоже, нас ожидает серия игр «Янки» против «Кабс». А в остальном обычная дребедень. — Потом он поднял глаза и сказал: — Раз мы будем в городе, давайте сходим на новый фильм братьев Маркс.

   — А как он называется? — спросил я.

   — «Лошадиные перья».

   — Звучит обнадеживающе, — сказал Шелл.

   — Я знаю, босс, ты предпочитаешь Марлен Дитрих.

   Шелл улыбнулся едва заметной улыбкой.

   — А я бы хотел посмотреть «Доктор Джекил и мистер Хайд», — сказал я.

   — Нет-нет, у меня от Фредерика Марча скулы сводит, — отрезал Антоний. — Забудь об этом.

   Шелл повернулся ко мне:

   — Ты отменил все занятия с репетиторами?

   Я кивнул:

   — Все, только с миссис Хендриксон не получилось. У нее нет телефона.

   — Ну теперь на следующей неделе будут сетования на полчаса.

   — Миссис Хайд, — сказал Антоний и скорчил рожу, потом перевернул газету, сложил ее и вернулся к чтению.

   Я собрался было рассказать Шеллу о ее задании — чтение Чосера на среднеанглийском, — но тут он резко подался вперед, выхватил газету из рук Антония и поднес к глазам.

   — Что случилось, босс? — спросил Антоний.

   Шелл покачал головой и поднял руку, призывая нас помолчать. Он явно читал какую-то статью и серьезно разволновался. Антоний посмотрел на меня — на лице его читалось недоумение. Я в ответ мог только пожать плечами.

   Наконец Шелл развернул газету к нам и показал на фотоснимок в углу страницы, которую только что читал. Он был бледен, как во время своих спиритических трансов, и его рука чуть подрагивала.

   — Вот она, — сказал он.

   День был солнечный, и от ярких лучей, проникавших в вагон сквозь окно, по странице прыгали блики. Мы с Антонием подались вперед и чуть не стукнулись головами.

   — Девочка, — пояснил Шелл, тыкая пальцем в газету. — Девочка в стекле.

   Я успел лишь кинуть взгляд на ребенка, которого Шелл видел в доме Паркса, — темные кудрявые волосы, платье в цветочек, — как он снова перевернул газету и взволнованным шепотом принялся читать нам вслух.

   — «Тихий городок Уэлманс-Коув на Северном побережье взбудоражен недавним исчезновением семилетней Шарлотты Барнс, дочери самой уважаемой супружеской пары города — мистера и миссис Гарольд Барнс.

   В среду, двадцать первого сентября, в час пополудни ребенка видели в последний раз — девочка играла в саду семейной усадьбы. Когда в четыре часа ее позвали к обеду, девочка не откликнулась. Вскоре стало ясно, что она пропала. Местная полиция тщательно обыскала окрестности, но безрезультатно. На следующее утро группа озабоченных жителей продолжила прочесывать близлежащие леса и побережье в поисках следов Шарлотты.

   Перед исчезновением на ней было желтое платье, черные туфли, в волосах — золотые заколки. Рост девочки около четырех футов, волосы каштановые, заплетены в косички, нет одного переднего зуба. Просьба всем, кто увидит ребенка, подходящего под это описание, сообщить ближайшим властям.

   Гарольд Барнс — широко известный магнат-судовладелец, он обещает солидное вознаграждение за информацию о местонахождении дочери. Других комментариев получить у него не удалось. Соседи надеются, что девочка просто заблудилась, скоро будет обнаружена и воссоединится с семьей».

   Шелл закончил чтение, откинулся к спинке сиденья и уставился перед собой.

   — И что? — спросил я.

   Антоний протянул руку, вытащил газету из пальцев Шелла, перевернул ее и посмотрел на фотографию.

   — Страннее странного, — сказал Шелл.

   — Это что же означает — что девочка мертва? — спросил Антоний.

   — От какого числа газета? — внезапно оживился Шелл.

   Антоний перевернул газету и обратился к первой странице.

   — Она вышла четыре дня назад.

   — У Паркса мы были пять дней назад, — сказал я.

   — Да, — подтвердил Шелл, — двадцать второго.

   — Призрак? — спросил Антоний.

   — Я ни в чем не уверен, — сказал Шелл. — Но хочу в этом деле разобраться. Какая следующая остановка?

   — Ямайка,[20] — сказал я.

   — Мне жаль вас разочаровывать, джентльмены, но я выхожу и возвращаюсь назад. Вы двое можете ехать в Нью-Йорк без меня.

   — Да брось ты, босс, — сказал Антоний. — Тебе нужен отдых.

   — Нет-нет-нет, — сказал Шелл. — Я возвращаюсь. Мне надо договориться о встрече с мистером Барнсом.

   — Ты что же — хочешь опустить этого беднягу теперь, когда у него пропала дочь?

   — Напротив. Я хочу попытаться помочь ему найти девочку.

   — Я с тобой, — сказал я.

   — Бесплатно, — объявил Шелл.

   — Не думал, что когда-нибудь услышу от тебя это слово, — заметил Антоний.

   — Я должен докопаться в этом деле до истины.

   — Ну и хорошо, — сказал Антоний, — докапывайся.

   Мы сошли в Ямайке и перетащили багаж на платформу, с которой поезда шли на восток. Шелл в ожидании поезда нервно прохаживался туда-сюда. Мы с Антонием сидели на скамейке. Когда Шелл отошел от нас подальше, силач наклонился ко мне и сказал:

   — Вот и отдохнули, малыш.

   Я не ответил, поскольку мысли мои были заняты другим: оккультное видение Шелла — не доказательство ли это существования загробной жизни? Другой мир, откуда мертвые являются нам, на самом деле мог существовать, а мы нагло подсовывали людям эрзац этого мира: сей факт вряд ли был полезен для наших бессмертных душ. Видимо, мысли Антония приняли такое же направление, потому что когда я попросил у него сигарету, он дал мне ее и зажигалку поднес.

ОБМАНКИ

   Получить аудиенцию у Гарольда Барнса оказалось нелегко, даже если вы собирались предложить ему ваши услуги «бесплатно». Шелл позвонил в имение, но дальше секретаря прорваться не сумел, а тот сообщил ему, что мистер Барнс ни комментариев, ни интервью не дает. Шелл впоследствии упрекал себя за то, что не продумал все до конца.

   — Пресса наверняка покоя не дает семейству. А я попался на удочку собственного нетерпения, — признался он. — С этого момента я должен рассматривать наши усилия как мошенничество, хотя в данном случае обман и не является нашей целью.

   Нас с Антонием он отправил на поиски. Мы поехали в Ямайку в редакцию газеты «Лонг-айлендский республиканский фермер», в архиве которой работала Кейт, сестра Пиви Данита. Между нею и Антонием произошел обмен: он ей — двадцать долларов, а она ему — досье газеты на Барнсов. Обычно, если мы платили за досье, она давала его на день или два, но после исчезновения дочери миллионера на Барнсов был высокий спрос, и досье досталось нам всего на час.

   Мы заняли столик в столовке за углом от редакции, заказали кофе и принялись поглощать и записывать всю относящуюся к делу информацию. Досье оказалось довольно толстым, поскольку Барнс был фигурой известной. Даже если бы в нашем распоряжении имелся целый день, решить, какие сведения важны для нашего расследования, а какие нет, было весьма затруднительно. Из незначительных, как мы считали, фактов Шелл вполне мог сделать конфетку. Нам приходилось работать быстро, листать страницу за страницей и просто надеяться на лучшее.

   Для столь важной работы Антоний надел то, что любил называть «обманками», — пару черных, в роговой оправе, очков, которые он много лет назад умыкнул у кого-то, явно находившегося на грани слепоты. Исцарапанные стекла просто увеличивали все в десять раз — и не в последнюю очередь его собственные глаза Если нам случалось одновременно оторваться от работы, то я вздрагивал при виде этих двух устремленных на меня громадных гляделок размером с анютины глазки. Никто не осмелился побеспокоить такую парочку — меня с тюрбаном на голове и Антония, похожего на сову, ростом за шесть футов и весом фунтов в триста.

   Мы с бешеной скоростью перелистывали подколотые статьи, отпечатанные на машинке страницы, фотографии, делая заметки на память. Минутная стрелка больших часов над грилем скакала, как жеребец чистых кровей на финишной прямой, а я тем временем поглощал информацию о судоходном бизнесе Барнса, его политических связях, посещавших его дом звездах кинематографа, сделанных им пожертвованиях. Судя по всему, он был типичным представителем американской аристократии, но при этом персонажем более положительным, чем его соседи по Золотому Берегу.

   Всего за пять минут до того, как мы должны были вернуть досье Кейт, Антоний оторвал взор от бумаг, посмотрел на меня глазами-фарами и сообщил:

   — Он у нас на крючке.

   — Это почему?

   — Объясню в машине.

   Мы сложили вместе все взятые нами листы, стараясь соблюдать изначальный порядок. Я поднял эту кипу и обстучал ее о столешницу, чтобы выровнять листы. Антоний вытащил из кармана монету в полдоллара и бросил ее на стол. Протерев свои обманки и засунув их во внутренний карман пиджака, он сказал:

   — Уходим.

   Мне пришлось дождаться, когда Антоний выйдет из редакции газеты, чтобы узнать наконец, что он там надыбал. Силач вернулся в машину с широкой улыбкой на физиономии. Усевшись за руль, он сообщил мне:

   — Я сказал Кейт, что, возможно, мы потратим еще двадцать долларов на это досье.

   Он завел «корд», и мы тронулись с места.

   — Так что же ты нашел?

   — Малыш, я настоящее золото. От взгляда обманок ничто не может скрыться.

   — Ну хорошо, ты — золото.

   — Догадайся, кто посещал Барнса во время своей поездки по Штатам.

   — Сдаюсь.

   — Не кто иной, как Артур Конан Дойль.

   — Писатель?

   — Ну да.

   — И что с того?

   — Да этот Барнс искренне верующий, на него призраки слетаются, как мухи на мед. Феи, привидения, духи, сеансы, спириты — ты о них только говоришь, а он в них верит. Ему можно дырки от бубликов продавать. Я нашел статью о том, как Конан Дойль гостил у Барнса, и там говорится, что оба испытывают интерес к спиритуализму. Барнс типичный лох.

   — Это все очень интересно, но как это поможет встретиться с ним?

   — Вот тут-то и зарыта собака. В другой статье, напечатанной несколько лет назад, упоминается приятель Барнса по Гарварду и близкий друг… догадайся — кто?

   — Паркс.

   — Эй… — Антоний так резко повернулся ко мне, что машина зарулила на встречную полосу.

   — Смотри за дорогой, — посоветовал я ему.

   — Откуда ты знаешь? — спросил он, выруливая обратно.

   — Я видел гарвардский диплом на стене в комнате Паркса, когда мы приезжали туда в первый раз. Просто догадался.

   — Ты с каждым днем все больше похож на босса. — Антоний покачал головой и добавил: — Значит, нужно, чтобы Шелл поговорил с Парксом, а тот позвонил Барнсу и замолвил за нас словечко. Вот и все дела.

   — Ну что ж, пожалуй, это может сработать. У нас, кажется, неплохой улов.

   — От нас ничто не может скрыться. Ничто.

   Шелл посчитал, что у нас было маловато времени на сбор сведений, но нашей работой остался доволен и признал, что план Антония вполне разумен. Я слышал его телефонный разговор с Парксом. Наблюдать за тем, как Шелл проводит в жизнь свои желания с помощью слов, было все равно что смотреть, как метатель ножей с расстояния в двадцать ярдов рассекает волосок. Он приправлял свою болтовню упоминаниями о матери Паркса — та наверняка была бы рада узнать, что мы помогаем бедняге Барнсу. Когда Шелл закончил, Паркс был готов, если нам понадобится, звонить хоть императору Китая.

   После этого мы стали ждать. Прошел день. Мы просмотрели газеты — не продвинулось ли дело вперед. Поисковые отряды продолжали свою работу, рыла носом землю полиция, но девочку, живую или мертвую, так и не обнаружили. Шелл размышлял над теми крохами, что мы ему принесли, а чтобы понять, с чем, вероятно, ему придется столкнуться, он позвонил нескольким своим друзьям, вращавшимся в высшем обществе. Он пытался выяснить, не было ли у нашего объекта сомнительных сделок и все ли в порядке у него с семейной жизнью. Но Барнс, хотя и был до неприличия богат, казался человеком незапятнанным, с какой стороны ни посмотреть.

   Ближе к вечеру второго дня, когда Шелл и Антоний отправились покупать местные газеты, а я только-только отделался от миссис Хендриксон после жестокого сеанса постановки среднеанглийского произношения, зазвонил телефон. Я бросился через кухню в кабинет и на пятом звонке схватил трубку.

   — Алло, — сказал я, переводя дыхание.

   Ответом мне была тишина, и несколько секунд я даже думал, что опоздал. Потом раздался тихий голос:

   — Ноlа.[21] — Затем последовала пауза. — Ты знаешь, кто это?

   Сердце у меня было готово выскочить из груди.

   — Да, — ответил я.

   — Вы тут оставили кое-что, когда были в последний раз, — сказала она.

   — Сомбреро?

   — Si.

   — И ты показывала его кому-нибудь?

   — Solamente los fantasmas,[22] — сказала она.

   Я выдавил из себя смешок.

   — Si lo quieres, ven esta noche.[23] В одиннадцать часов на берегу за особняком.

   — А что будет, если я не приду? — спросил я.

   Но она уже повесила трубку.

ВОТ ЧТО СЛУЧАЕТСЯ ПО ВЕЧЕРАМ

   В десять часов вечера в тот день Антоний прошел по коридору к Инсектарию, постучал в дверь и сказал:

   — Босс, мы с малышом едем прогуляться. Мне нужно сигарет купить. Хочешь с нами?

   Мы надеялись, что он не выйдет из своей комнаты, — Шеллу достаточно было разок взглянуть на нас, и он сразу бы понял: мы едем не просто прогуляться. К счастью, он только отозвался из-за закрытой двери, на что я и рассчитывал.

   — Нет, я лучше останусь — вдруг Барнс попытается связаться с нами.

   Я не испытывал никакой радости от того, что мы скрываем наше предприятие от Шелла, но Антоний категорически настаивал на том, что Шелл не должен узнать про шляпу.

   — Шелл не очень-то одобряет проколы, — так он преподнес мне свою точку зрения.

   — Да он сам прокололся тем вечером.

   — Ты, малыш, не понимаешь. Я тебя туда отвезу. Ты возьмешь шляпу у этой девушки, и мы вернемся раньше, чем народ просечет, что к чему.

   Я согласился: не нравилось мне видеть силача в таком затруднительном положении.

   Антоний знал место на Северном берегу, неподалеку от имения Паркса, где была принадлежащая муниципалитету лестница, — она вела к берегу со скал. Все имения располагали собственными частными спусками, но доступ к ним был обычно перекрыт запертыми калитками. Скалы представляли собой превосходное дополнение к системе безопасности, а поскольку большинство участков на побережье находились в частной собственности, найти проход к берегу было довольно затруднительно, если только вы не были готовы топать по пляжу от одного из восточных городков.

   Примерно в пол-одиннадцатого Антоний съехал на обочину дороги, проходившей через лесок. В темноте была видна просека — это и была дорога к проливу.

   — Выйдешь на берег — поверни на запад. До имения Паркса отсюда три четверти мили, — сказал он. — И ради бога, не сломай ноги на этой лестнице.

   — Ты будешь ждать меня здесь?

   — Я доеду до ближайшей забегаловки, выпью пивка, возьму пару пачек и вернусь через сорок минут. Если я все это время буду сидеть здесь и появятся копы, то они пожелают узнать, что я делаю. Так что пошевеливайся. Без опоздания.

   — Там темно.

   — Ну да, по ночам обычно бывает темно. Не волнуйся, ночь сегодня лунная, и, когда выйдешь из леска, все будет не так уж и страшно.

   Я вздохнул, покачал головой и вышел из машины.

   — Удачи, — сказал Антоний, когда я хлопнул дверью.

   Потом «корд» тронулся с места и через несколько секунд исчез из вида.

   Хотя дни в конце сентября стояли еще теплые, тем вечером было прохладно и ветрено, с востока задувал ветерок. К ясно ощутимому запаху морской воды примешивался запах близкой осени. Все регалии Онду я оставил дома, и на мне была обычная уличная одежда — двигаться в ней было проще, к тому же мне не хотелось вызывать насмешек Исабель. Именно она, возникая перед моим мысленным взором, заставляла меня топать по лесу, в котором не было видно ни зги. С ветвей падали желуди, а в кустах возились мелкие звери. Если призраки в самом деле существовали, то более подходящего места для встречи с ними и представить себе было нельзя. Я осторожно двигался вперед, вздрагивая при каждом потрескивании и хлопке.

   Антоний был прав: стоило мне приблизиться к краю утеса, как сквозь сосновые и дубовые ветки ко мне пробился лунный свет. Когда я наконец вышел из леска и остановился на верхней ступеньке лестницы, слева от меня, на востоке, засияла молочно-белая полная луна, а в пенистой воде пролива я увидел отраженный свет маяка. Я начал спускаться по шаткой деревянной лестнице, крепко держась за перила, хотя был риск оцарапаться. Лестница оказалась довольно крутой, но ступеньки время от времени прерывались небольшой площадкой, после которой лестница резко меняла направление.

   Добравшись наконец до берега, я вздохнул с облегчением, но, посмотрев на шаткую лестницу, понял, что путь назад будет еще труднее. Здесь, рядом с водой, ветер разгулялся не на шутку. Я оглянулся в поисках какого-нибудь ориентира, чтобы не пропустить лестницу на обратном пути. Если луну затянет облаками, тут запросто пройдешь мимо. Шагах в пятидесяти к востоку я увидел ржавеющие останки старого буя — он стоял наклонившись, наполовину занесенный песком. Я сделал себе зарубку на память — если дойду до буя, нужно будет вернуться назад; затем повернулся на запад и пошел.

   Широкая прибрежная полоса была усеяна камнями и разбитыми ракушками, отчего под ногами шуршало, словно я шел по гравийной дорожке. Я вернулся мыслями к Исабель, спрашивая себя: зачем она меня пригласила? Ответы могли быть самыми разными — от шантажа до варианта, предложенного Шеллом: я ей просто понравился. Я надеялся на второе, а потому не взял с собой денег, и хотя видел девушку всего один раз, никак не мог ее забыть.

   Я прошел где-то с милю, остановился и огляделся. Береговая полоса была здесь пошире, а у основания утеса находились большие скалы и камни. Луна продолжала светить, хотя казалась теперь меньше и быстро поднималась по небу. Облаков стало больше, и они время от времени заволакивали луну, но в ее свете я разглядел подход к лестнице. Я понятия не имел, ведет она к имению Паркса или нет, миновал я нужное место или не дошел до него. После пристального обследования обнаружилось, что калитка перед лестницей не заперта, а открытый замок висит в скобе.

   Медленно повернувшись и вглядевшись в темноту, я почувствовал покалывание в шее. В это мгновение я клял себя за то, что позволил Антонию уговорить меня и пошел на эту глупость. Но в конечном счете верх взяли мои трепетные ожидания, и я шепотом проговорил:

   — Эй, Исабель?

   Не успел я произнести эти слова, как у моих ног упал камушек. Я повернулся, но никого не увидел. Потом где-то совсем близко от меня раздался голос:

   — Тсс-сс, сеньор свами. Сюда.

   Я с облегчением посмотрел в ту сторону, откуда звучал ее голос, но увидел только нагромождение камней.

   — Тсс-с, — повторила Исабель, и я, подняв глаза, увидел ее: она сидела на самом большом из камней, со шляпой на голове.

   Я подошел к ней и сказал:

   — Hola.

   — Sube.[24]

   Она показала на камень поменьше, по которому можно было взобраться на соседний, повыше, а оттуда — к ней.

   Я стал взбираться по камням и чуть не упал, делая последний большой шаг, что вызвало у нее смех.

   — Приятно встретиться здесь с тобой, — сказал я, садясь и скрещивая ноги.

   — ¿Has traído los fantasmas?[25] — спросила она.

   — Призраки боялись подходить ко мне сегодня— знали, что я иду на свидание с тобой.

   Она улыбнулась, сняла шляпу и протянула мне. Ее волосами, теперь не заплетенными в косу, играл ветер, а я не мог на нее наглядеться — все смотрел и смотрел, не в силах протянуть руку и взять шляпу. Тогда руку протянула она и водрузила сомбреро на мою голову.

   — Тебе она идет больше, чем этому gigante.

   — Антонию? Ты его видела?

   — Из окошка наверху. Я все это представление видела.

   — У меня к тебе один вопрос. Почему ты нам помогаешь?

   — Не нам. Тебе. Мы, индусы, должны помогать друг другу.

   — Тебя мой тюрбан ни в чем не убедил? Ни на секунду?

   Она помотала головой.

   — Когда ты приехала на север? — спросил я.

   — В двадцать четвертом. Мне тогда было восемь.

   — Какое совпадение. Я тоже в двадцать четвертом. Только мне было девять.

   — Мы в Сьюдад-Хуаресе сели на автобус, и он привез нас в Калифорнию. Родители устроились там работать в саду у Паркса. Меня отправили в дом — работать на кухне. Мама умерла от тифа, а папу в конце концов репатриировали. Мне, наверное, повезло. Когда Паркс переехал из Калифорнии сюда, он взял и меня.

   Выглянувшая из-за облаков луна осветила ее лицо, и я увидел, что оно печально.

   — ¿Y tú?[26] — спросила она.

   — У нас был дом в Мехико, и моя семья пережила там худшие времена — артобстрелы, осаду города Сапатой,[27] — все пережила. И когда уже казалось, что жизнь стала налаживаться, мой отец угодил под перестрелку сапатистов и солдат Каррансы.[28] Он шел на рынок.

   — И сколько тебе тогда было?

   — Четыре. А уже потом, когда в двадцать четвертом открылась граница, моя мать взяла меня и моего старшего брата Эрнандо, и мы бежали из Мексики.

   — Вы работали на полях? — спросила Исабель.

   — Нет. Моя мать хотела поехать на восток, в Нью-Йорк.

   — ¿Por qué aquí?[29]

   — Она слышала, что работа на фермах тяжелая, на фабрике работать лучше. Мы сняли маленькую квартиру в Ист-Энде. Отопления там не было, и нам приходилось кипятить воду, которая подавалась по трубам. Мы там и месяца не провели, когда она как-то раз не вернулась вечером с работы. Никто так и не узнал, что с ней случилось. Просто исчезла — и все.

   — Ты, наверное, здорово испугался.

   — Нас с братом выселили, и мы стали бродягами. Питались из мусорных бачков, выпрашивали остатки еды у задних дверей ресторанов, нищенствовали.

   Исабель протянула руку и коснулась моей щеки.

   — А красивый мужчина с усами?

   — Он нашел меня на улице. Я был без сознания. Я потерял Эрнандо, а одному мне было не выжить. Я вырубился как-то ночью в канаве, а у Шелла была работа в городе. Он взял меня к себе и воспитал.

   — Un milagro.[30]

   Я кивнул и отер глаза. Я так давно не позволял себе вспоминать о своем прошлом. Все те немалые усилия, что предпринимались для моего образования, были попыткой стереть это прошлое из моей памяти. А теперь, когда я сидел рядом с Исабель, оно вернулось, реальное, полное жизни, словно моя память была комнатой с порхающими в ней бабочками.

КАК ПРИЗРАК

   — У тебя отличный английский, — сказала Исабель.

   — Лучше, чем мой свами?

   Она рассмеялась.

   — А у меня с языком проблемы.

   — Ты прекрасно говоришь. У меня были частные преподаватели. Приходили по пять дней в неделю. Шелл мне сказал, что, если я хочу добиться здесь успеха, должен уметь по-английски убеждать людей, что черное — это белое.

   — А теперь в этом — вся твоя жизнь.

   Я кивнул, приподняв шляпу над головой.

   — Как тебя зовут? — спросила она.

   Я назвал свое имя.

   — Siéntate a milado,[31] и будем смотреть на воду. — Исабель постучала по воздуху рядом с собой.

   Я подвинулся к ней поближе и повернул голову в сторону пролива. Ее волосы легонько щекотали мое лицо и смутно пахли какими-то пряностями. Она откинулась назад, опершись ладонями о поверхность камня, наши плечи соприкасались, голова у меня кружилась. Меня повело, я почувствовал слабость и какой-то прилив нервной энергии в груди. Некоторое время мы сидели молча, потом Исабель притулилась ко мне.

   — Паркс этой весной отправляет меня назад в Мексику, — сказала она. — Он тянет только потому, что не хочет видеть в доме нового человека на праздники.

   — Почему отправляет? — спросил я, подаваясь вперед и легонько кладя руку ей на плечи.

   — Друзья сказали ему, нехорошо, мол, что у него работает мексиканка. Ну, ты знаешь — La Depresión, репатриация…

   Я хотел сказать что-нибудь, чтобы утешить ее, но предложить смог только молчание и потяжелевшую руку на ее плечах.

   — Это ничего, — сказала она. — Я хочу вернуться и найти отца.

   — В двадцать четвертом они нас приглашали, потому что мы были нужны, а теперь мы стали паразитами.

   — Un país desconocido,[32] — покачала головой Исабель.

   После этого мы посидели молча, глядя на воду в лунном свете. Я вспомнил Антония и мое обещание вернуться через час, молча повернулся, поцеловал Исабель в щеку и начал вставать. Она ухватила меня за рубашку, прежде чем я успел подняться, притянула меня к себе и наскоро поцеловала в губы. В это мгновение я понял, что влюбился.

   Встав, я чуть не свалился с камня и несколько мгновений балансировал, пытаясь сохранить равновесие. Она рассмеялась.

   — Я хочу остаться, но не могу, — объяснил я.

   — Я тебе позвоню.

   — Я приду, — пообещал я, спрыгивая с камня, и, переполненный новой энергией, припустил бегом.

   Сразу же почувствовав тоску по Исабель, я повернулся, чтобы еще раз бросить взгляд на нее, но, кроме темного берега, ничего не увидел. Наконец в лунном свете мне все же удалось разглядеть светлое пятно ее платья — она, словно призрак, поднималась по высоким ступеням лестницы. Я помахал Исабель шляпой, но она меня не увидела.

   Я пошел быстрым шагом, надеясь, что не слишком утомил Антония ожиданием. Надвинулся фронт облаков, перекрыв лунный свет. Мои мысли все время возвращались к Исабель, и воспоминания о нашей улице в Мехико перемешивались с ее образом. Я брел, грезя наяву, и вдруг услышал голос.

   Я вздрогнул и посмотрел в сторону воды. Там я увидел огонек сигареты — он разгорелся на несколько мгновений и погас, и тогда я понял, что не один на берегу. Я остановился и прислушался. На берегу виднелись четыре или пять движущихся теней, они собрались вокруг еще более массивной тени — мне показалось, что на берег вытаскивают лодку. Теперь звуки голосов доносились до меня отчетливее. Я замер, надеясь, что они меня не заметили.

   Я понятия не имел, кто это такие, но был уверен — мне будет лучше, если меня не обнаружат. Через мгновение мой душевный подъем после поцелуя Исабель сменился страхом. Я решил, что если буду ступать осторожно, как можно тише, то смогу пройти незамеченным. Я едва успел сделать шагов десять, как луна отыскала щелочку в облаках и залила берег своим сиянием. Я запаниковал и пустился бегом, и в тот момент, когда они услышали мои шаги, до меня донесся шепот: «Вот он — хватайте его».

   И тут я припустил что было духу, но сквозь бешеный стук собственного сердца до меня доносились тяжелое дыхание и звук бегущих ног, я слышал, как приближаются мои преследователи. Времени повернуться и посмотреть, кто бежит за мной, не было, но, судя по звукам, их было двое, а может и трое. Теперь, когда меня засекли, я надеялся, что луна по-прежнему будет светить и мне не придется потратить ни одного лишнего мгновения на поиски лестницы, ведущей наверх — к Антонию.

   Я несся, как заяц, подгоняемый страхом. Так я пробежал минут пять, а потом почувствовал, что устаю. Ноги сводила судорога, в боку покалывало, я хватал ртом воздух, но заставлял себя бежать, чувствуя, как преследователи сокращают расстояние. Наконец я увидел впереди очертания буя, примеченного мною раньше. Сделав резкий поворот, я направился к утесу, обшаривая его глазами в поисках лестницы.

   Несколько мгновений я бежал, не имея перед собой никаких ориентиров, направляемый только верой в то, что найду путь к спасению. Луна скрылась за очередным облаком, и берег опять погрузился в темноту. Почти в последнее мгновение я успел увидеть лестницу, уходящую вверх, и устремился к ней. Один из преследователей опередил остальных и был так близко, что я слышал сзади его дыхание.

   В три отчаянных прыжка я добрался до лестницы и преодолел первый десяток ступеней. На десятой я задержался. Услышав треск деревянной лестницы у себя за спиной, я повернулся, сел и, подняв ноги, подтянул их к груди. И увидел крупного широкоплечего человека в вязаной шапочке на лысой голове, с цепкими руками — они показались мне громадными, когда, вынырнув из темноты, потянулись ко мне. Но подробнее разглядеть его мне не удалось, потому что, когда я выпростал ноги, подошвы моих ботинок ударили незнакомцу прямо в лицо, и он кубарем полетел вниз. Я не стал ждать, когда он приземлится, — сразу же вскочил на ноги и побежал дальше вверх.

   Тем временем другой преследователь почти догнал меня — он уже бежал по лестнице. Я потратил слишком много сил на то, чтобы остановить первого, и теперь с каждым шагом наверх терял скорость. Я буквально хватал ртом воздух и чувствовал, что сердце мое вот-вот разорвется. Выбора не оставалось — надо было остановиться хоть на несколько секунд, чтобы перевести дыхание. Остановившись, я бросил взгляд вниз и увидел второго человека всего ступенях в десяти ниже меня. К счастью, он тоже тяжело дышал и должен был остановиться на несколько мгновений.

   Во время этой передышки я поднял голову и увидел, что до верха остается всего двадцать ступеней, и почувствовал, что мне по силам их преодолеть. Я увидел наверху деревья, увидел последнюю ступеньку и испытал новый прилив энергии. И вот тут-то я оступился, потерял равновесие и рухнул вперед, ударившись голенями и локтями о жесткое дерево. Мой преследователь смог сократить расстояние.

   Да, я успел добраться до верха и броситься в лес, прежде чем он схватил меня, но далеко убежать не успел — получил удар в спину. Мужчина нырнул головой вперед и сумел ухватить меня за щиколотки. Шляпа, которую я до того крепко прижимал к себе, выпала из моих рук, от падения на землю все поплыло перед глазами. Но все же я принялся извиваться, как животное, пытаясь вырваться из его хватки. Мне удалось перевернуться и высвободить одну ногу, и я принялся молотить преследователя изо всех сил.

   — Я тебя убью, сучонок, — прохрипел он.

   С последним ударом ботинок сорвался с моей ноги и ударил мужчину в лицо. Он отвлекся на миг, а мне только этого и было нужно, чтобы полностью освободиться и вскочить на ноги. Я снова пустился бежать, натыкаясь на острые камни и ветки, валявшиеся на тропинке. Но тут в нескольких футах за моей спиной раздался выстрел, и я замер. Когда эхо выстрела затихло, я услышал его голос:

   — Двинешься — пристрелю.

   Согнувшись пополам и пытаясь перевести дыхание, я повернулся лицом к нему. Виден был только силуэт, но это явно был силуэт человека с пистолетом. Преследователь стоял, опираясь рукой о дерево рядом с тропинкой, и тоже тяжело дышал.

   — Я здесь, Билл, — выкрикнул он, видимо, сообщая о своем местоположении отставшему приятелю.

   Он поднял руку с пистолетом и произнес одно слово: «Что…», но больше ничего не сказал. Чьи-то неясные очертания показались из-за дерева, о которое он опирался. Послышался тяжелый удар, о котором известил хруст кости, и мой преследователь, тихонько пискнув, рухнул на землю. Крупная тень надвинулась на меня.

   — Уходим отсюда, малыш, — сказала она.

   — Там идет еще один, — предупредил я Антония.

   — Уже не идет.

ТАНЦЫ В ТЕМНОТЕ

   — Бутлегеры, — объяснил Антоний, когда мы выехали на дорогу к дому; он ехал с открытым окном, стряхивая пепел сигареты в ночной сумрак.

   — Что?

   — Они завозят алкоголь из Канады. Какой-нибудь паршивый самогон, который смешивают с ягодами можжевельника и ароматизатором.

   — Они, кажется, хотели меня убить.

   — Вряд ли. Им мокрушничать ни к чему. Просто хотели узнать, кто ты такой. А если бы решили, что ты федеральный агент, может, и прикончили бы.

   — Спасибо.

   — Слушай, а где шляпа?

   — Где-то на дороге. Я ее выронил, когда этот тип прыгнул на меня.

   — Ну, по крайней мере, теперь Паркс ее не найдет. Так значит, ты видел девушку?

   — Да, — сказал я, и в моем голосе, видимо, послышались необычные нотки, потому что всю остальную дорогу до дома Антоний напевал себе под нос «Танцы в темноте».[33]

   Шелл ждал нас в гостиной. Он обвел меня один раз взглядом, чуть задержался на пятнах грязи, украшавших брюки и рубашку, на порванном воротнике, отметил отсутствие одного ботинка. Никаких вопросов он не задавал, только поднял правую бровь.

   Я знал, что он ждет объяснений, и с радостью рассказал бы ему обо всем, но Антоний заставил меня поклясться, что я буду нем как рыба. Пробормотав: «Мне нужно переодеться», — я быстро вышел из комнаты — пусть силач сам разбирается. Остановившись перед своей спальней, я прислушался — интересно, какие извинения он изобретет.

   — Я думал, вы едете за сигаретами, — сказал Шелл.

   — Понимаешь, босс, — начал Антоний и надолго замолчал. Я почти что слышал, как медленно ворочаются шестеренки в его громадной голове. — Я и в самом деле купил сигареты, но малыш попросил меня отпустить его на часик, чтобы он мог встретиться с той девицей, что мы видели у Паркса пару недель назад.

   — И что же он с ней делал — дрался на кулачках?

   — Ну ты же понимаешь. Первое свидание.

   — Ты прекрасно знаешь, что наши правила запрещают знакомство с клиентами.

   — Босс, она же мексиканка. Я думал, для него это будет хорошо.

   — Почему он мне сам не сказал?

   — Ты же отец. Ни один сын не рассказывает отцу о таких вещах.

   Прошло какое-то время, потом раздался голос Шелла:

   — Видать, она из несговорчивых.

   — А несговорчивые самые сладкие, — отозвался Антоний.

   Шелл, видимо, знал, что я подслушиваю из коридора, потому что позвал меня. Я приковылял в гостиную — все еще в одном правом ботинке. Шелл указал мне на стул напротив себя. Антоний сидел на диване, уперев локти в колени и сцепив пальцы.

   Шелл поставил стакан с вином на кофейный столик.

   — Джентльмены, у нас с вами намечается дело, — объявил он.

   Я решил, что за этим последует лекция, но он только сказал, что звонил Барнс, который жаждет нас увидеть.

   — Когда? — спросил я.

   — Завтра утром. Ровно в десять. Думаю, мы должны появиться в полном составе. Так что, Антоний, облачись в свою шоферскую форму. Диего, ты выступаешь в роли свами, но в данном случае говорить буду только я.

   — Полиции удалось что-нибудь найти? — поинтересовался я.

   — Барнс пока молчит, — сказал Шелл. — Завтра после встречи он обещал сообщить подробности — если, конечно, мы сумеем его убедить.

   — Мне очень не хочется об этом говорить, — заметил Антоний, — но девочка, вероятно, мертва.

   — Почему ты так думаешь? — спросил я.

   — Если только Барнс не сообщит нам, что это уже было сделано, за нее уже давно было пора потребовать выкуп, — сказал Шелл. — Если кто-то ее похитил, для этого должны были быть какие-то основания. Обычно такими основаниями бывают деньги, особенно если речь идет о таких людях, как Барнс.

   — Могли быть и другие основания, — возразил я: уж очень мне не хотелось думать, что девочка мертва.

   — Вряд ли, — сказал Антоний.

   — К тому же, — добавил Шелл, — тут может быть замешан кто-то, кто ее знал. Просто по логике. Так что завтра смотреть в оба. Прислуга, жена — никто не может быть вне подозрения. Даже сам Барнс.

   — Ну, разберемся, — сказал Антоний.

   — Уж меня-то на шармачка не возьмешь — я в загробные миры слабо верю, — произнес Шелл. — Эта девочка в стекле, когда смотрела на меня, словно вызов мне бросала — разгадай, мол, меня.

   Антоний встал и сообщил, что идет спать. Покидая гостиную и при этом обходя стул Шелла сзади, он повернулся и, улыбнувшись, подмигнул мне. Он меня продал с потрохами, утаив то, что ездили-то мы забирать его шляпу, и меня рассказанная им история слегка расстроила, но надо было отдать Антонию должное — мошенник он был первоклассный.

   Я тоже встал, но не успела моя задница оторваться от стула, как Шелл велел:

   — Сядь.

   Я сел.

   — Ты сегодня ездил встречаться с Исабель?

   — Да.

   — Парксу об этом известно?

   — Нет, мы встречались на берегу.

   Шелл помолчал немного, словно взвешивая эту информацию. Когда он наконец заговорил, по его тону я понял, что его слова не в ладу с его мыслями.

   — Делай, что считаешь нужным, только помни: Паркс ничего не должен узнать.

   — Понятно.

   — Одна ошибка — и мы можем лишиться нашего бизнеса.

   Я кивнул и встал, собираясь уходить. Когда я проходил мимо Шелла, он ухватил меня за руку:

   — Она тебе нравится?

   — Очень.

   — Хорошо, — прошептал он, закрыл глаза и просидел так несколько секунд, держа мою руку, а потом отпустил меня.

ХАШ

   Гарольд Барнс намного больше походил на Тедди Рузвельта,[34] чем я — на индийского свами: щеточка усов, косящие глаза за круглыми очками, зубы, словно клавиши пианино, коренастое сложение, черный костюм. Но вот что касается личных качеств, тут он мало чем напоминал Несгибаемого Всадника.[35] Потеря дочери, судя по всему, стала для него тяжелым ударом. Лицо Барнса было пепельно-серым, и ходил он, тяжело шаркая, словно со дня исчезновения дочери не спал ни минуты. Другой человек, возможно, впал бы в исступление, исполнился бы гнева, но Барнс оставался кротким, как овечка, и говорил так тихо, что мне приходилось напрягаться, — иначе было не расслышать слов.

   Пройдя по роскошному коридору огромного особняка, мы оказались в солярии на первом этаже западного крыла. Барнс сел за стол, мы с Шеллом расположились в мягких креслах лицом к нему. В саду, из которого похитили дочь Барнса, солнце ласкало последние розовые бутоны.

   Шелл представил меня. Когда он рассказывал о моей родословной клиентам, неизменно наступал момент, когда я сидел, затаив дыхание, и ждал признаков того, что они наконец купились на наше вранье. Я понимал, что многие из них рассматривают меня как некий экзотический, хотя и не очень приятный аксессуар Шелла, нечто вроде змеи Морти. Но Барнс проявил искренний интерес ко мне и, казалось, был рад тому, что частичка Востока поместилась в уголке его дома.

   — Мистер Барнс, нас ошеломило известие об исчезновении вашей дочери, и мы сочли, что наша прямая обязанность — предложить вам свои услуги в ее поисках.

   — У вас превосходные рекомендации, мистер Шелл, — сказал он. — Джордж Паркс, вдова Моррисон, Винсенты, мистер Гошен — все они говорят о вашем высоком профессионализме. Я ценю вашу озабоченность.

   — Когда речь идет о жизни ребенка… — начал было Шелл.

   — Как вам стало известно о нашем несчастье? — перебил его Барнс.

   — Скажу вам правду. Я проводил сеанс для мистера Паркса неделю назад, и мне посреди этого самого сеанса явился образ вашей дочери. Тогда я даже не знал о ее исчезновении. Когда я прочел газету и увидел фотографию девочки, то понял, что она обращалась ко мне за помощью.

   — Удивительно. Вы думаете, что…

   — Я не уверен. Я получил еще несколько смутных сигналов, но мне было необходимо приехать к вам, чтобы почувствовать ее вибрации, получить более ясный сигнал.

   — Я могу провести вас по дому, если хотите.

   — Это чрезвычайно поможет мне в моих трудах. И еще: я бы хотел, чтобы вы рассказали мне все, что знаете, включая и то, что удалось установить полиции.

   — Хорошо.

   — Те образы, что я получаю из мира духов, наводят меня на мысль, что к вам никто не обращался с требованием выкупа. Я прав?

   — Да.

   — Мне нужен перечень всех, кто посещал ваш дом приблизительно за последний месяц. Могли бы вы подготовить для меня такой список?

   — Полиция просила меня о том же. Я могу дать вам копию.

   — Отлично. Мне было видение, что ваша дочь не просто куда-то ушла и заблудилась, но была похищена кем-то, кто знает вас. Иными словами, я не верю, что это случайное похищение.

   Барнс кивнул.

   — И я должен познакомиться с вашим обслуживающим персоналом.

   — Пожалуйста.

   — И еще одно… Прошу вас не сообщать полиции о помощи, которую мы вам предоставляем, поскольку там сомневаются в наших способностях и наверняка вмешаются в наше расследование.

   — Полиция продемонстрировала полнейшую беспомощность, — сказал Барнс, и я впервые услышал раздражение в его голосе. — Они ничего не смогли найти.

   — Их возможности ограничены тем, что они полагаются только на физические явления, тогда как мы с Онду принимаем сигналы из невидимой вселенной.

   — У меня есть только одно требование, мистер Шелл.

   — Слушаю вас.

   — Мне нужно, чтобы вы работали в сотрудничестве с другим одаренным человеком, которого я нанял. Эта женщина — ясновидящая, может предвидеть будущее и заглядывать в прошлое. Она произвела огромное впечатление на мою жену, рассказала ей столько всего о нас и о нашем прошлом — а она ведь никак не могла узнать о таких вещах. Я вам ее представлю через несколько минут. Сейчас она наверху, с Хелен.

   — Мы будем очень рады, — сказал Шелл и глазом не моргнув.

   Конечно, он испытывал на сей счет совершенно противоположные эмоции. Барнс не смог бы заметить никаких признаков недовольства, но я увидел, как у Шелла на миг опустились уголки рта.

   — Можете ли вы представить себе человека, который желал бы зла вашей семье? — спросил Шелл, быстро приходя в себя.

   — Мистер Шелл, под моим началом предприятия стоимостью в миллионы долларов. Я не обладаю вашей прозорливостью, но могу вас заверить: врагов моих я знаю лучше, чем друзей. Они могут обманом вовлечь меня в сделку, провернуть время от времени какой-нибудь подковерный финансовый трюк в ущерб мне, но чтобы заниматься такими вещами… нет, правда, это им совершенно не нужно.

   — Конечно, — согласился Шелл.

   Барнс поднял глаза, выражение его лица смягчилось.

   — Моя дорогая, позволь мне представить вам с мисс Хаш мистера Шелла и его помощника, — сказал он.

   Я повернулся и увидел двух женщин, вошедших в комнату. Та, что постарше, явно была женой Барнса: невысокая, темные волосы стянуты в тугой пучок на затылке, под глазами синяки, вид такой же усталый, как и у мужа. На плечах у нее была длинная черная шаль, концы которой она сжимала кулаками. А за ней, словно день за ночью, шла мисс Хаш, вся одетая в белое; светлые волосы неровным венцом обрамляли ее голову. Кожа ее была такой же белой, как и ее одеяния, а на лице застыла рассеянная улыбка.

   На лбу Шелла появилась едва заметная складочка — признак сосредоточенности, и я истолковал это как удивление, ибо провидица оказалась незнакома ему. Мне стало ясно, что прежде он о мисс Хаш не слышал, и это было странно, потому что они с Антонием знали чуть ли не всех мошенников Нью-Йорка.

   Шелл встал — а за ним и я — и, пока Барнс представлял всех друг другу, протянул руку Хелен Барнс. Женщина постарше не отпустила концов шали, только чуть кивнула и поблагодарила Шелла за то, что он пришел.

   — Примите мое сочувствие в связи с исчезновением вашей дочери, — сказал он.

   Руку его пришлось пожимать мисс Хаш, которая сделала это не без робости, пробормотав неразборчивое приветствие. Ни одна из дам никак не прореагировала на мою протянутую руку, но мне к таким вещам было не привыкать. Когда Шелл назвал им мое имя и сообщил вкратце о моих способностях, глаза молодой женщины широко открылись и она произнесла:

   — Как это замечательно.

   Мы с Шеллом уступили наши стулья дамам и заняли другие, образовав полукруг перед столом Гарольда Барнса. Миллионер откашлялся и сказал:

   — Мисс Хаш говорит, что, по ее мнению, моя дочь все еще где-то на Лонг-Айленде. Это так?

   — Она где-то поблизости, — подтвердила бледная молодая женщина.

   — Нужно, чтобы кто-то провез ее по этим местам, и тогда она получит более четкий отпечаток образа моей дочери, — сказал Барнс Шеллу. — Я предоставил в ее распоряжение моего водителя, но теперь он нужен мне здесь — вдруг меня вызовут.

   — Понимаю, — сказал Шелл. — Ее может повозить по окрестностям мой водитель — Антоний. И сопровождать их будет Онду. Его присутствие способствует открытию каналов в мир духов. Я полагаю, мисс Хаш почувствует, как его близость обостряет ее способности. А я бы тем временем познакомился с комнатой вашей дочери и побродил по саду, если вы не возражаете.

   — Мисс Хаш? — спросил Барнс.

   Она кивнула.

   — Ну давайте не будем тратить время, — сказал Барнс. — Дорога каждая минута. Мистер Шелл, чувствуйте себя как дома. Я дам знать прислуге, что вы получили беспрепятственный доступ во все уголки имения.

   Мы все встали, кроме миссис Барнс, которая — я заметил только сейчас — плакала тихими слезами. Ее искреннее горе многократно усилило мое ощущение самозванства. Барнс вышел из-за стола, сел рядом с ней, обнял ее за плечи.

   Мы с Шеллом первыми вышли из комнаты. В лабиринте коридоров, соединявшем заднюю часть роскошного дома с передней, босс прошептал мне на ухо: «Не выпускай ее из вида. Она темная лошадка. Я хочу знать все, что она делает». Я кивнул, а он подотстал в ожидании нашего пассажира.

   Когда я подошел к «корду», Антоний уже стоял, держа пассажирскую дверцу открытой. Наконец Шелл и мисс Хаш появились из дома и направились по дорожке к машине. Она подобрала свое платье, но не стала забираться на заднее сиденье, а попросила пустить ее на переднее. Силач открыл ей переднюю дверцу, и женщина проскользнула внутрь. Шелл не позволил Антонию закрыть дверь, а сам придержал ее. Тогда Антоний обошел машину, занял свое место за баранкой и завел двигатель.

   — Во всем следуйте распоряжениям мисс Хаш, — сказал он нам, повысив голос, чтобы перекрыть шум двигателя.

   — Джентльмены, — попросила она, — пожалуйста, называйте меня Лидией.

   — Томас, — представился Шелл и еще раз пожал ее руку.

   — Томас, судя по тому, что мистер Барнс рассказывал мне о вас, вы, видимо, уже знаете, что девочка мертва.

   — Нет, я еще не принял этого сигнала.

   — Я не стала бы говорить об этом Барнсу и его жене, пока мы не найдем девочку.

   — Естественно.

   — Но мы ее найдем. Я это видела. Генри и юный Диего будут со мной, когда это случится.

   Услышав наши настоящие имена, я немного поежился под моим тюрбаном, а голова Антония резко повернулась.

   — Вы неплохо подготовились, — сказал Шелл, улыбаясь.

   — Ничуть, — возразила она.

   Потом Шелл закрыл дверь, Антоний нажал на педаль газа, и мы поехали.

ЛОВКОСТЬ РТА

   «Корд» остановился на краю поля, ставшего коричневатым от жаркого летнего солнца, а теперь усеянного опавшими листьями с лесных деревьев, обозначавших дальний край поля. Небо было ярко-голубым, а непрерывно дующий ветерок нес прохладу. Окна в машине были опущены, мы с Антонием сидели на передних сиденьях, и силач курил уже третью — с тех пор, как мы остановились сорок пять минут назад — сигарету. Слева от нас по середине поля медленно широкими кругами шла Лидия Хаш, что-то бормоча себе под нос. Это была четвертая наша остановка после выезда из имения Барнса.

   — Я вот на нее гляжу — туфтит она что-то. — Антоний выпустил клуб дыма.

   — Мне кажется, у мисс Хаш не такие уж блестящие способности, — сказал я.

   — Ну, наверняка можно сказать только одно, хотя мы и не будем распространяться на сей счет. Имя ее — такая же фальшивка, как трехдолларовая бумажка.[36]

   — А мне оно показалось поэтическим.

   — Поэтическим — может быть. А вот ненастоящим — на все сто. Но если забыть об этом, то мисс Хаш очень красивая женщина, хотя кожа у нее белее простыни.

   — Она, наверное, живет где-нибудь под камнем.

   — Ты видел лицо босса, когда она прокаркала наши настоящие имена?

   — Вряд ли она заметила его удивление — он его спрятал за этой своей улыбкой.

   — Да, деловая улыбка. Ловкость рта.

   — Может, это лучший его трюк.

   — Ты как считаешь — ей было видение насчет этого?

   — Не знаю. По ее виду не поймешь — то ли аферистка, то ли настоящая, если только они бывают. Но вообще-то Шелл меня убедил, что таких в природе нет.

   Антоний выпустил колечко и выкинул бычок в окно.

   — Как-то раз я несколько недель провел с одной бродячей труппой в Джорджии — боролся с медведем…

   — Вот-вот, я об этом и говорю.

   — Нет-нет, это чистая правда. Это был самый грустный медведь в мире. Я, блин, словно бабушку мордовал. Или мебель двигал. Пришлось бросить это дело. Жалко было медведя. Но я не о том. В той труппе была одна старая карга. Она садилась в палатке, ты к ней заходил, платил десять центов, а она предсказывала твое будущее. А еще за пять центов сообщала, в какой день ты помрешь.

   — Звучит забавно.

   — Мы говорим о самой унылой профессии. Но за то короткое время, что я занимался этой херней, двое клиентов и в самом деле решили отдать ей пятицентовик. Один был местный парень из городка рядом с Атлантой. Старуха сказала ему, что он помрет через два дня. И точно — два дня спустя возвращался он домой с работы, а его шарахнула молния. Кровь закипает, голова раскалывается, как арбуз.

   — Ей повезло.

   — Вот уж везение так везение. Только не для того парня. Но там был и еще один. Карлик, который участвовал в представлении. Когда того, первого, убило молнией, он пошел к этой карге. На сцене он звался Малый Майор. Одевался в военную форму — этакая важная мелкая штучка. Карга дала ему шесть лет. И что, спросишь ты? Кто бы это запомнил? Но лет, может, восемь спустя я столкнулся с Банни Франшо, девушкой-аллигатором, одной из самых психованных девок, каких мне доводилось встречать. Банни приехала выступать в Нью-Джерси. У нее тот же номер был и в Джорджии, когда я там боролся с медведем. Мы разговорились, и она рассказала, что у Майора был «фордик» модели Т, приспособленный, чтобы рулить стоя. Так вот, выехал карлик из дома как-то вечером, нагрузился и врезался в дерево. Он о том предсказании давно забыл, но Банни помнила. Погиб он точно в тот день, о котором говорила старуха.

   Я покачал головой.

   — В небесах и на земле столько всякой херни, что ты и представить себе не можешь, — подытожил Антоний.

   — Хорошо сказано.

   — А теперь иди-ка к этой мисс Хаш и скажи, что давно пора завтракать.

   Я поправил свой тюрбан и открыл дверь. Ноги мои занемели от долгого сидения, и я с удовольствием вышел из машины. Не торопясь, я направился к мисс Хаш по полю. Когда я приблизился, она повернулась ко мне.

   — Вы что-нибудь чувствуете, мисс Хаш? — спросил я, подходя еще ближе.

   Свой индийский акцент я засунул в задницу — она ведь уже знала, кто мы такие.

   — Холодно.

   Я увидел, что ее пробирает дрожь.

   — Это значит, что мы близко?

   — Нет, это просто значит, что мне холодно.

   Она улыбнулась. Улыбка была искренней, а не той неопределенной, что мы видели у Барнса. Я подумал, что на этот раз передо мной мелькнуло ее истинное лицо.

   — Антоний проголодался. Вы не возражаете, если мы поедим?

   — Хорошо.

   И она подошла ко мне.

   Мисс Хаш была красива на какой-то сказочный манер, и я вспомнил сказку, которую читал когда-то, — «Снежная королева». От этой близости к ней я занервничал, но когда она на ходу положила руку мне на плечо, пришлось смириться.

   Молчание, конечно, было невыносимо, и потому я спросил:

   — И как это будет, когда вы обнаружите место?

   — Я почувствую страшную усталость. Начну грезить наяву и увижу несчастную Шарлотту. Может быть, она скажет мне, где ее спрятали. А может, это место предстанет перед моим умственным взором прежде, чем я увижу его глазами.

   — Почему вы все время что-то говорите, пока бродите там?

   — Я не говорю — я напеваю, чтобы убить время, пока что-нибудь не случится.

   — Вам уже доводилось находить потерявшихся людей?

   — Все мы в каком-то смысле потерявшиеся. Вот вас я, например, нашла, хотя вы и спрятались под тюрбаном. Правда?

   В последние дни мне что-то слишком часто напоминали о моем истинном происхождении, и разочарование, связанное с этим, прибавило мне смелости.

   — А что прячете вы, мисс Хаш?

   — Много чего. — Она сняла руку с моего плеча. — И зовите меня Лидией.

   — Ну и как рыбалка? — спросил Антоний, когда мы подошли к машине, и начал открывать дверцу, исполняя свои водительские обязанности.

   — Пока без улова, — ответила она, улыбаясь и махая ему рукой: мол, не стоит беспокоиться и открывать для нее дверь.

   Мы поехали на Сидар-Суомп-роуд, и Антоний в маленьком магазинчике купил несколько сэндвичей и колу. За магазинчиком под кроной огромного дуба стояли стулья и стол, за который мы и сели перекусить. Мисс Хаш удовольствовалась кусочком от одного из моих сэндвичей и глотком колы. За столом долго царило молчание, а потом она ни с того ни с сего стала напевать песенку Рут Эттинг «По десять центов за танец».[37] Антоний сидел с открытым ртом, уставившись на нее. Мисс Хаш пропела все до конца, а закончив, выклянчила у здоровяка сигарету.

   После этой песни Антоний больше не жаловался на скуку. В тот день мы сделали еще три бесплодные остановки — еще два поля и лесной участок. Когда солнце стало клониться к закату, мы направились назад, в имение Барнса.

   Шелл ждал нас на ступеньках особняка. Когда мы подъехали, он спустился, чтобы открыть дверь для мисс Хаш.

   — Есть что-нибудь? — задал он вопрос.

   — Сегодня ничего, — сказала она. — Но вскоре это произойдет. Я бы сказала, что в течение дня-двух.

   — Вам завтра утром понадобятся Антоний и Онду? — спросил Шелл, когда мисс Хаш вылезла из машины и прошла мимо него.

   — Если вы будете так любезны.

   — Сказать им, чтобы они подхватили вас у вашего дома?

   — Нет. Меня устроит здесь. Скажем, в десять?

   — Отлично.

   Прежде чем продолжить путь к особняку, она повернулась, наклонилась к машине, помахала нам и сказала:

   — Я провела с вами прекрасный день, джентльмены. Благодарю вас.

   Мы с Антонием помахали ей в ответ.

   — Из вас получилось такое милое трио, — сказал Шелл, сев в машину и закрыв дверь.

   — Босс, — отозвался Антоний, нажимая на педаль газа и направляя «корд» к выезду, — эта мисс Хаш настоящая конфетка.

   — Что еще?

   Здоровяк подумал немного, направляя машину вдоль живой изгороди.

   — Возможно, она тронутая.

   Я увидел, как другая машина, с включенными фарами — уже смеркалось, — въехала в поместье Барнса, направляясь навстречу нам.

   — А ты, Диего? Ты выяснил, откуда ей про нас известно?

   — Нет, — сказал я, поворачиваясь к проезжающему мимо автомобилю.

   Кроме водителя, в нем сидели трое — две неясные фигуры сзади и одна спереди. Отчетливо я разглядел лишь шофера, хотя и не увидел его лица. Но большую широкополую шляпу на нем мне было видно хорошо. Машина быстро проехала мимо нас, но шляпа эта показалась мне ужасно знакомой.

ОНА — КИДАЛА

   В тот вечер воздух в Инсектарии был неподвижен. Мотыльки распростерлись на стенах, а бабочки собрались на ветках и стволах. Наверху, около фонаря, порхал единственный парусник.

   — Очень жалею, что мы не оказались у Барнса до исчезновения его дочери, — сказал Шелл. — Они с женой — истинно верующие. У них уже были спириты, читатели мыслей на расстоянии, телепаты. Хозяйка говорит, что практикует автоматическое письмо. В доме полно всяких талисманов и книг по оккультизму. На Барнсах мы могли бы сделать маленькое состояние.

   — А как тебе Барнс? — спросил Антоний, ставя стакан с вином на стол.

   — В интеллекте и здравомыслии человека, до такой степени увлеченного мистикой, можно усомниться, но в остальном, кажется, он сражен горем из-за пропажи девочки. Он провел меня по саду, откуда она исчезла, а потом должен был уйти по своим делам. После этого гостеприимство пришлось проявлять его жене. Она очень молчалива — явно убита горем.

   — Знаешь, — сказал Антоний, — любой, кто сумел законно заработать столько денег, не может быть совсем уж глупым.

   — А ты нашел что-нибудь в саду? — спросил я.

   Шелл покачал головой.

   — Ничего там нет. Мы прошли по всему дому. Конечно, мне все время приходилось останавливаться и делать вид, что я получаю сведения из мира духов — дрожь, кивок, вздох. Это было грустно — видеть, как надежда расцветает в глазах миссис Барнс, а потом вянет, когда оказывается, что мне нечего ей предложить.

   — У меня от всей этой истории мурашки по коже, — признался я.

   — Эта благотворительность, тот факт, что мы пытаемся сделать что-то настоящее, просто отравляет мне жизнь, — кивнул Антоний.

   — Кто желает, может выйти из игры, — разрешил нам Шелл. — У меня выбора нет — только продолжать, пока дальше некуда будет идти или пока я не найду девочку.

   — Да ладно тебе, Джонни, перестань, — сказал Антоний. — Что же ты все-таки нашел?

   Шелл рассмеялся.

   — Я познакомился с прислугой, порасспрашивал их немного, но, судя по всему, они не лгут. Потом миссис Барнс провела меня в комнату дочери на первом этаже, — там огромный эркер, из которого открывается вид на тыльную часть сада. Миленькая комната для девочки: куколки, кукольный домик, кровать под балдахином, лошадка-качалка — все просто великолепно… Я искал-искал, ничего любопытного не нашел, но потом добрался до стола в углу комнаты и начал перебирать стопочку рисунков Шарлотты. Там я впервые узнал кое-что о внутреннем мире девочки, а не только о ее внешности. Миссис Барнс сообщила мне, что незадолго до исчезновения ее дочь жаловалась на ночного призрака — он бродит по имению, заглядывает в ее окно. За два дня до похищения девочка расплакалась ночью, и миссис Барнс вспомнила, что ей пришлось прийти в комнату Шарлотты.

   — И что мать — видела что-нибудь?

   — Нет. Но девочка за это время сделала три рисунка пастелью, пытаясь изобразить то, что видела. Мужская фигура, сияющая в ночи, голова — как большая белая картофелина, голубые стеклянные глаза. На одном из рисунков человек сидит на корточках в кустах, на другом — возвращается в чащу деревьев. Но самый поразительный рисунок — последний, он изображает лицо в окне. Миссис Барнс утверждает, что девочка рисовала замечательно для ее возраста, и притом очень часто.

   — Ну какой ребенок не видит всяких ужасов, когда темно? — сказал Антоний.

   — Может, кто-то присматривался к месту, чтобы потом его ограбить? — поинтересовался я.

   — Я тоже об этом подумал, — сказал Шелл. — Некоторые рисунки девочки висят у нее в комнате — родители, котенок и всякое такое. Я бы сказал, что она больше была склонна к реализму, а не к выдумкам. У Барнса, кроме того, есть два сторожа, которые обходят имение по ночам, и еще один сидит в будке у входа.

   — А как по-твоему, мать считает, что есть связь между этими рисунками и пропажей девочки? — спросил я.

   — С точки зрения Барнсов, все явления имеют связь с миром сверхъестественного, — сказал Шелл. — Но эти рисунки явно вывели ее из себя. Она ни разу не произнесла слово «призрак», когда говорила о них. Она использовала слово «диббук».

   — Это что еще за херня такая? — спросил Антоний.

   — Не знаю, но она, судя по всему, думала, что мне это слово известно. А я просто кивал, делая вид, что так и есть.

   Антоний поднял стакан и осушил его.

   — Что скажешь, босс, можно, я здесь закурю?

   — Нет.

   — Ну ладно, тогда хоть пососу сигаретку. — Он вытащил сигарету и сунул ее в рот, не прикуривая. — Все это дело какое-то мутное, и уж совсем непонятно, почему до сих пор никто не потребовал выкупа.

   — Мы мало знаем о Барнсах, — заметил я. — Возможно, у него есть враги.

   — Мы много о чем мало знаем, — сказал Шелл. — Он дал мне список лиц, посещавших их дом в последний месяц.

   Шелл засунул руку в карман рубашки и вытащил сложенный лист бумаги.

   — Что-нибудь бросается в глаза? — спросил Антоний.

   Шелл развернул листок и пробежал его глазами.

   — Тут, похоже, в основном светские дамы. И пять-шесть мужских имен. Среди них и наш знакомый — мистер Паркс. Я начну выяснять, кто это такие, а вы завтра утром покатаете мисс Хаш.

   — А ты узнал, как мисс Хаш попала в дом Барнсов? — спросил я.

   — Миссис Барнс сказала мне только, что та появилась в их доме два дня спустя после исчезновения и предложила свою помощь. Хаш сразу же убедила миссис Барнс в своих способностях, сообщив некоторые подробности из жизни семьи. Вот и все. Я не хотел слишком уж любопытствовать на сей счет.

   — Кажется, Антоний запал на нее, — заметил я.

   Силач смерил меня взглядом и неторопливо покачал головой.

   — Она кидала, — сказал Шелл. — Кидала, к тому же довольно неуклюжая.

   — Ты думаешь, она может быть связана с похитителями девочки? — спросил я.

   — Мне эта мысль приходила в голову. Но все-таки мне кажется, что она, так сказать, просто кует железо, пока горячо.

   Последовала долгая пауза. Затем раздался голос Антония:

   — Пойду-ка я покурю в кухне, а потом — дрыхнуть. Меня завтра ждет долгий день с новобранцем и мадам Снежинкой.

   Мы пожелали Антонию доброй ночи. Шелл откинулся к спинке стула и закрыл глаза, словно пытаясь сложить воедино все части головоломки. Для меня все случившееся было слишком сложно. И я отпустил свои мысли на свободу, вспомнил Лидию Хаш: сначала — как она положила руку мне на плечо, потом — как она пела, когда мы перекусывали. Эти воспоминания почему-то вызвали в памяти образ Исабель и ту ночь, когда мы сидели на камне рядом с водой. Мне захотелось снова увидеть ее.

   А потом я вдруг увидел, что глаза Шелла чуть приоткрыты и он смотрит, как над столом между нами порхают две бабочки-парусника — желтая и белая. Шелл устало улыбнулся:

   — Ацтеки называли этот вид «шочикецаль», что значит «драгоценный цветок». У них была одна богиня, которая следовала за воинами на поле битвы, и если кто-то получал смертельное ранение и лежал на смертном одре, она совокуплялась с умирающим, держа во рту одну из этих бабочек.

   — Я помню, мать говорила мне, что эти mariposas[38] — души мертвых, — сказал я.

   — Ты часто вспоминаешь Мексику?

   — Не вспоминал вовсе, пока не встретил Исабель. А теперь мне Мексика снится. Так, обрывки какие-то. Знаешь, что забавно? Я как раз думал о Мексике, когда ты заговорил об ацтеках.

   — Может, нам следует съездить туда, чтобы оживить твои воспоминания.

   Шелл перевернул левую руку ладонью вверх, и в ней оказалась колода карт для бриджа. Я так толком и не понял, откуда эта колода взялась. Начав манипулировать картами, Шелл сказал:

   — Может, я был не прав в том, что тебе лучше забыть Мексику. Но именно этого я и хотел. Я думал, что, если ты всю жизнь будешь носить ее в себе, тебя будут угнетать воспоминания.

   Я улыбнулся. Мне не хотелось волновать Шелла, и я махнул рукой.

   — Я бы сказал, что мне здорово повезло.

   — Интересно, — сказал Шелл, — вот когда гусеница становится бабочкой, — при этих словах он развернул колоду веером, — и начинает летать, она помнит, что это такое — быть гусеницей?

   — Может, она просто счастлива оттого, что обрела свободу.

   — Или, — Шелл сложил колоду, — все ее беспокойное порхание от цветка к цветку — это лишь попытка вернуться на стадию гусеницы? — Брови его взлетели вверх, и он пожал плечами.

   Продолжая манипулировать картами — теперь уже с помощью обеих рук, — Шелл закрыл глаза, возвращаясь к своим размышлениям. Его мысли поначалу поразили меня своей проницательностью и глубиной, но чем дольше я сидел там, тем большее беспокойство вызывали у меня его слова. Точно определить, что меня так взволновало, я не мог, но это было как-то связано с приравниванием Мексики к гусенице.

ДВИЖУЩИЙСЯ МИР

   На следующий день Лидия опять выходила из машины и обследовала местность при помощи своих особых способностей. В промежутках между остановками я развлекал ее и Антония избранными строфами из Иша-Упанишады. Голосом свами я декламировал торжественно-приподнято, демонстрируя уважение к тексту и в то же время насмешку над ним:

Когда однажды некто понимает, что в нем
Все существа стали им самим,
Когда однажды некто узрит сие единство,
Он перестает быть подверженным печали или недоумению.[39]

   Антоний рассмеялся и объявил мою священную декламацию «бессмыслицей», а мисс Хаш похвалила мою способность к запоминанию. Она будто бы почти догадалась, в чем смысл этих слов. Я, как ребенок, жадный до внимания, затянул свое декламирование на целый час, пока сам себе не наскучил. После этого мы ехали мирно, в молчании, нарушаемом время от времени лишь шепотом Лидии — просьбой притормозить. Вскоре после ланча она — ни с того ни с сего — с придыханием исполнила «Пока идет время».[40]

   Ее духи пахли свеженарезанным лимоном. Запах наполнял салон машины, у силача и у меня кружилась голова, так что, даже оставаясь вдвоем и поджидая Лидию у обочины, мы все равно молчали, думая про себя. Ее бледная красота завораживала; меня она наводила на мысли о пастиле, креме, облаках и снеге. Когда Лидия, привлекая внимание Антония, клала руку ему на плечо, я замечал, как тот вздрагивает, а я всякий раз испытывал укол ревности.

   Только к концу дня, когда небо с приходом сумерек затянуло тучами и мы подъехали к кромке леса в небольшом городке под названием Маунт-Мизери, чары мисс Хаш рассеялись. Я сидел впереди, рядом с Антонием, который замурлыкал ту же песню, что она напевала раньше. Уже больше часа прошло с тех пор, как мисс Хаш исчезла из виду, словно призрак среди серых стволов под темнеющим небом. И только тогда вспомнил я то, о чем хотел сообщить Антонию еще утром.

   — Да, — спросил я, — вчера, когда мы подобрали Шелла и выезжали от Барнсов… ты помнишь автомобиль, что попался нам навстречу?

   Он затянулся сигаретой, сбил пепел за окно машины и ответил:

   — Ну да, теперь, когда ты сказал, я вспомнил.

   — Я попытался разглядеть, кто едет в машине, и я совершенно уверен: там было четверо мужчин — такие крупные ребята. Лиц я не разглядел, но вот что я точно знаю — на водителе была шляпа.

   — И?

   — Я думаю, это была та самая шляпа. Ну, которую надевал ты, когда был матерью Паркса.

   Антоний несколько мгновений сидел неподвижно, осмысливая мои слова. Потом он повернулся ко мне, скосив глаза и нахмурив брови:

   — С чего это ты взял?

   — Тот же стиль, тот же цвет, те же большие поля. Если не ошибаюсь, в комиссионке нам ее продали как мужскую.

   Он отвернулся и вперился взглядом в лобовое стекло.

   — Черт, — сказал он. — Неужели Барнс ввозит выпивку из Канады?

   — Зачем ему это?

   — Ну, тут может быть миллион вариантов. — Антоний поднял правую руку и потер указательным и средним пальцами о большой. — Если у тебя немаленький бизнес, на этом можно заколотить ой какие деньги. Ты привозишь алкоголь на Лонг-Айленд, где нет копов, а под боком Нью-Йорк — только вези.

   — Да ему-то это зачем?

   Он хохотнул и потер подбородок.

   — Незаконные действия выглядят совсем по-другому, если зеленых девать некуда, вот как у Барнса. У богатых свой собственный уголовный кодекс. Для них законно все, что приносит доход.

   — Тут есть только одно «но»: мы должны сказать об этом Шеллу.

   — Черт побери! — Антоний стукнул по баранке. — Мы ему непременно скажем. Лично я против бутлегерства ничего не имею. Сухой закон просто полная херня, но это дает нам кое-какие важные сведения о Барнсе. Ты уверен, что это та самая шляпа?

   — Не совсем, но почти.

   — Ну, блин, попал я в собственные сети. Моя афера провалилась.

   — Не думаю, что для Шелла это важно. Он будет рад узнать что-нибудь новенькое о Барнсе.

   — Да. Но если мы ему скажем, то дай бог, чтобы ты оказался прав. Я в этой истории буду выглядеть полным ослом.

   — Успокойся. Этот случай как две капли воды похож на все остальные.

   Мне удалось выскочить наружу, прежде чем Антоний успел меня схватить. Он высунулся из машины и попытался меня достать, но потом посмотрел туда, где я стоял, и сказал:

   — Я тебя, малыш, все равно достану. Я завяжу этот тюрбан у тебя на шее.

   — Беги всего, что движется в этом движущемся мире, а потом наслаждайся им, — проговорил я голосом свами.

   — Хватит этой брехни, — оборвал меня он. — Минут через пятнадцать будет совсем темно. Где мисс Хаш?

   — Ее уже давно нет.

   — Слишком давно. Пора ее поискать.

   — Кажется, она пошла сюда, — показал я на тропинку, петлявшую среди деревьев.

   Несколько минут мы шли по тропинке, поглядывая во все стороны, но не нашли никаких следов нашей пассажирки.

   — Мисс Хаш! — крикнул я.

   Ответа не последовало.

   Мы прошли еще немного до места, где тропинка разветвлялась.

   — Лидия! — прогрохотал Антоний.

   Мы прислушались, но в ответ раздалось только карканье ворон с вершин деревьев, да белка спрыгнула с насиженного места. Вокруг нас падали красные листья, присоединяясь к другим, уже лежавшим на земле.

   — Давай, малыш, ты пойдешь сюда, — распорядился Антоний, показывая на правую тропинку, — а я — сюда. Продолжай ее звать. Если ничего не найдешь к тому времени, как стемнеет, возвращайся в машину.

   — Хорошо.

   Я пошел направо, выкрикивая имя Лидии.

   Мы перекликались время от времени, и голос Антония был слышен далеко-далеко. Темнота быстро сгущалась, и я все спрашивал себя, куда мисс Хаш могла исчезнуть.

   Минут пятнадцать спустя я был уже готов повернуть назад, но вдруг услышал какой-то звук. Я оглянулся и увидел ворону — она взлетела с упавшего дерева и устремилась куда-то между голых ветвей. Тут мне и попалось на глаза маленькое сооружение в сосновых зарослях. Это был полуразвалившийся старый сарай с толевой крышей. Я увидел разбитое окно, а правее — дверь, которая косо висела на кожаной верхней петле. Низ двери был оторван. В таких маленьких сарайчиках обычно держат садовые инструменты или дрова.

   Я подошел к сараю, все так же окликая по пути мисс Хаш, только теперь чуть тише. В ответ — ничего. Я ступил на поросшую мхом бетонную площадку перед входом. В груди у меня копилась тревога. Я протянул руку и потащил на себя перекосившуюся дверь. Кожаная петля тут же порвалась, дверь упала и, пролетев рядом с моим плечом, рухнула на землю. Внутрь пролился еще не совсем погасший дневной свет, рассеяв тьму. Изнутри мне в нос сразу же ударил запах — отвратительная вонь плесени и сгнившего мяса. Мухи и мотыльки, жужжа, поднялись с чего-то, лежавшего на полу.

   Я понял, что это она, даже не рассмотрев толком бледный силуэт у моих ног. Это была девочка Барнсов. Черви копошились в ее кудрявых волосах. Она лежала обнаженная и белая, как Лидия; от пояса до середины бедра ее укрывал кусочек материи какой-то странной округлой формы. Истлевшие глаза девочки были уставлены в потолок, и от ее вида у меня подогнулись колени. Внезапно запах усилился, и мой желудок чуть не вывернулся наизнанку. Я отвернулся от двери, споткнулся на бетонной площадке и грохнулся на холодную землю, выставив вперед руки, потом поднялся на четвереньки, и меня вырвало. Не знаю, как долго я так стоял, но кроме жужжания в ушах я слышал только шелест ветра в кронах и шорох листьев на земле.

   Потом я почувствовал, что кто-то поднимает меня на ноги, — вокруг уже сгустилась тьма. Антоний прошептал мне в ухо:

   — Вдохни поглубже, малыш.

   Он отпустил меня, и я понял: он собирается заглянуть в сарай. Я услышал его громкий вздох у меня за спиной, а потом возглас:

   — Твою мать!

   Мгновение спустя Антоний уже был рядом со мной и обнимал меня за плечи.

   — Идем отсюда, — велел он.

   — А как насчет мисс Хаш?

   — Забудь о ней. Это вполне может быть подстава. Идем, малыш. Давай быстрее. — Он подтолкнул меня. — Пошевеливайся.

   Я последовал его совету. Выйдя на тропинку, я припустил бегом, словно спасался от жуткого видения мертвой девочки. За спиной я слышал топот Антония, сопевшего от напряжения.

   Мы добрались до машины всего минуты за две, залезли в нее, и Антоний тут же завел двигатель. Не включая фар, он рванул с места так, что задымились покрышки. В лобовое стекло ударили капли дождя. Когда, проехав с милю, мы перевели дыхание, Антоний включил фары и сбросил скорость.

   — Как ты там, малыш? — спросил он.

   — Неважно, — ответил я, срывая с головы тюрбан и швыряя его на заднее сиденье. В глазах у меня стояли слезы.

   — Я тебя понимаю, — сказал он и добавил через несколько секунд: — Это дерьмо теперь воняет еще больше.

ОСКОЛКИ ЗЛА

   Дома я сразу же бросился на диван в гостиной и свернулся в уголке, положив голову на подушку и подтянув колени к груди. Только тогда я понял, что меня трясет. Меня все еще подташнивало, и каждый раз, когда перед моим мысленным взором возникал жуткий образ мертвой Шарлотты Барнс, тошнота усиливалась. И хотя глаза у меня были закрыты, я знал, что Шелл здесь, в этой комнате. Потом я услышал, как Антоний обращается к нему.

   — Босс, мы нашли девочку Барнсов. — Антоний говорил страшно усталым голосом, чуть ли не шепотом.

   — Плохи дела? — Шелл, видимо, уселся на стул рядом с диваном.

   — Хуже некуда. Она мертва.

   Шелл ничего не ответил. Я услышал, как Антоний рухнул на стул рядом с кофейным столиком.

   — А Лидия Хаш? — наконец задал вопрос Шелл.

   — Да вроде и она тут не совсем чиста.

   — Расскажи мне все, — попросил Шелл, и Антоний рассказал, начиная с того момента, когда мы притормозили у леса, уже ближе к вечеру.

   Я слушал, заново переживая все события, и чем ближе я в рассказе Антония подходил к сараю-развалюхе, тем сильнее прошибал меня пот. Когда Антоний закончил, я глубоко вздохнул и открыл глаза.

   — Она вывела вас к телу, — произнес Шелл.

   — Да. И потом исчезла. Когда Диего нашел девочку, я решил, что лучше нам уносить ноги. Я боялся, что это подстава: копы предупреждены и появятся, когда мы вдвоем будем стоять над телом.

   — Ты мыслил в верном направлении, — одобрил босс.

   — И еще одно, — добавил я. — Антоний сказал, что девочка была голая. В общем, это так, но низ живота был прикрыт куском материи.

   — Да-да, — согласился Антоний. — Малыш верно говорит.

   — И еще на этой материи был рисунок.

   — Какой? — спросил Шелл.

   — Я что-то не обратил внимания, — задумался Антоний.

   — Какой-то символ, — сказал я. — Я его никогда прежде не видел и толком не запомнил. Там был круг, потом что-то еще, но…

   — Ладно, это на потом, — перебил меня Шелл. — Постарайся попозже припомнить, что это было.

   Я кивнул.

   — В каком состоянии было тело? — спросил Шелл.

   — Не знаю, босс, — ответил Антоний. — Бедняжка была мертва. Я особо не приглядывался. Могу только сказать, что запах был жуткий. Думаю, она пролежала там не меньше двух-трех дней.

   — А были на ней отметины? Раны? Царапины?

   — Ничего, — сказал я. — Белая кожа и глаза, мухи и мотыльки, личинки… — Я поперхнулся, не в силах закончить предложение.

   Шелл протянул руку и погладил меня по голове, прижатой к боковине дивана.

   — Ну-ну, — сказал он.

   — Наверно, нужно позвонить в полицию и сказать, чтобы ее забрали оттуда, — предложил Антоний.

   Шелл оторвал руку от моей головы и откинулся к спинке стула.

   — Нет.

   — Томми, забудь эту историю. Мы вообще совершили ошибку, ввязавшись в нее, — сказал Антоний.

   — Был момент, когда я мог выйти из этого дела, но теперь уже поздно. Маленькая девочка ожила перед моим мысленным взором. Есть в этом деле какая-то непонятная нам подоплека.

   — Да, есть. Девочка была убита — может, каким-то маньяком. Пусть копы его найдут.

   — А что Лидия Хаш? — спросил Шелл.

   — А что с ней? — переспросил Антоний.

   — Она явно знала, где находится тело. Что, по-твоему, ей еще известно?

   — Может, у нее и в самом деле дар ясновидения?

   — Ерунда. Если ты так считаешь, почему вдруг подумал о подставе?

   — А ты что думаешь, малыш? — обратился ко мне Антоний.

   — Не знаю, — сказал я. — Ее способ поисков выглядел довольно подозрительным. И все же она вывела нас к Шарлотте. В ней было что-то…

   — Вы двое совсем рехнулись. Я должен ее найти, а тогда уже узнаю, что произошло.

   — Ну и хорошо, босс, — согласился Антоний. — Как скажешь.

   Шелл посмотрел на меня, и я кивнул.

   — Я должен узнать, — сказал я.

   — Первым делом я должен анонимно сообщить в полицию, где находится тело. Потом позвоню Барнсу и скажу, что мы ее нашли. Я попрошу его не говорить полиции, что мы замешаны в этом деле. Так мы, возможно, сумеем избежать неприятностей и не утратить его доверия. Уверен, что нам нужно еще раз встретиться с ним и поговорить. — Шелл встал и глубоко вздохнул. — Задача нелегкая, — прибавил он.

   — Не забывай, у тебя есть всего две-три минуты — потом они вычислят твой номер, — сказал Антоний.

   — Да, я знаю. Идем со мной. Ты должен мне объяснить, где именно лежит тело.

   Антоний встал и пошел прочь, но остановился посередине комнаты и повернулся ко мне:

   — Мне жаль, что найти ее выпало тебе, малыш.

   — Мне уже лучше, — заверил я его.

   Они вышли, а мне не хотелось оставаться одному, и я думал было пойти следом, но тут меня одолела страшная усталость. Я решил, что закрою на секундочку глаза, а потом уже пойду к ним. Проснулся я несколько часов спустя, удивленный появлением во сне Шарлотты Барнс. В комнате было темно. Я услышал голос Шелла:

   — Как ты?

   — Ничего, просто сон приснился.

   Мои глаза привыкли к темноте, и я увидел, что Шелл сидит на диване, у меня в ногах. «Сколько же он там просидел?» — подумал я.

   — Ты говорил с Барнсом? — спросил я.

   — Да.

   — И что?

   — Он разрыдался. — Шелл потрепал меня по подбородку. — Ты давай спи дальше. Уже поздно. Все в порядке.

   Когда я проснулся следующим утром, тошнота прошла, но вместо нее появилось подспудное ощущение страха. Я принял ванну, переоделся и приготовился быть тише воды ниже травы. Таково было указание Шелла. Надо было выждать несколько дней, чтобы улеглась вся эта шумиха, а тогда мы могли бы вернуться к собственному расследованию. Антоний вышел из дома рано утром и купил газету. На первой странице виднелись фотографии сарая и снимки тела, но не целиком. «Дочка Барнса найдена мертвой» — гласил заголовок. Я не стал читать — хотел, чтобы съеденный завтрак остался у меня в желудке. Нет, фотографии в газете были не такими уж откровенными, но я опасался, что снимки оживят в памяти увиденное, когда оно временно отошло на задний план.

   Я вернулся к своим занятиям. Через два дня должна была заявиться миссис Хендриксон, чтобы поговорить со мной о «Птичьем парламенте» Чосера,[41] а мне было бы не очень приятно беседовать о том, чего я не знаю. С начала наших поисков Шарлотты Барнс я не прочел ни строки. А потому я отправился в свою комнату за тетрадью и Чосером громадного формата. В книжном шкафу я увидел другую книгу, которую не открывал вот уже несколько лет. Я взял ее вместо Чосера и открыл. Это была очень старая книга, немного потрепанная. Шелл прежде читал мне ее вслух — «Сказки со всего света». На титульной странице оставила свой автограф предыдущая владелица — Люсьер Лонделл. Я пролистал несколько страниц и наконец нашел иллюстрацию к «Снежной королеве» — дама на картинке по своей бледности могла поспорить с мисс Хаш.

   Я снова перешел к началу сказки и прочел несколько первых абзацев. Много лет прошло с тех пор, как я узнал историю про дьявола, создавшего особое зеркало: все доброе и хорошее представало в нем искаженным, нелепым, пугающим. Дьявол попытался было взять зеркало на небеса и показать ангелам их кривые отражения, но оно выпало из его рук, ударилось о землю и разбилось на миллион мелких кусочков, которые разлетелись по всему свету. Крохотные кусочки попали в глаза двух детей, любивших друг друга, и образы окружающего мира и друг друга стали для них темными, искаженными. Тело Шарлотты перед моим мысленным взором было осколком того дьявольского зеркала.

ОСВЯЩЕНИЕ ДОМА

   Чем больше я заставлял себя не думать о Шарлотте Барнс и чем больше я думал о Лидии Хаш, тем сильнее хотелось мне снова увидеть Исабель. У меня не было способа связаться с ней, чтобы договориться о еще одной встрече на берегу или хотя бы сообщить, что я о ней думаю. Я жил надеждой, что Исабель позвонит. Но вот телефон звенел, я снимал трубку, чувствуя, как сосет под ложечкой, и оттуда раздавался голос Сала, или знаменитый поддельный лай Хала Иззла, или же это Вонда, каучуковая дама, спрашивала Антония. Я чувствовал по меньшей мере разочарование, а потому начал плести сети, что стало идеальным способом отвлечься от недавних событий.

   Как учил меня Шелл, «кидала появляется, когда тебе чего-то хочется, но обстоятельства мешают получить это. Хороший кидала взывает к тщеславию, гордыне, зависти, невежеству или страху тех, кто стоит на его пути к цели, и заручается их помощью. Сперва свали в одну кучу предполагаемые правила социума, нравственности, общества и мышления, брось их в огонь, а затем действуй. Мысли широко, будь уверен в себе». Именно это я и сделал.

   Я знал, что у Шелла есть список всех приходивших к Барнсу в течение нескольких месяцев перед исчезновением девочки. Мне также было известно, что в этом списке числился и Паркс. Шелл очень хотел, чтобы мы еще раз заехали к Кейт в редакцию газеты и поинтересовались биографиями и связями интересующих нас лиц. Послать нас туда помешали его же собственные меры предосторожности: мы на некоторое время должны были затаиться, не проводить никаких расследований, пока шум не стихнет и репортеры с полицией не покинут сцену. Держа это в уме, я отправился в Инсектарий — поговорить с Шеллом.

   Он читал что-то об одной из своих голубых бабочек и хотел рассказать мне о прочитанном.

   — А ты знал, что когда этот вид находится на стадии гусеницы, муравьи защищают его от хищных ос и вообще ухаживают за ним?

   Конечно, ничего такого я не знал, но все же сел и выслушал целую лекцию, кивая в нужных местах и изображая необычайный интерес. Я узнал, что прислужники-муравьи выполняют свои обязанности только по отношению к этим гусеницам, потому что те выделяют химическое вещество, известное как «медвяная роса», а муравьи от нее сходят с ума. Шелл распространялся почти двадцать минут, а когда его энтузиазм наконец иссяк, я попробовал сменить тему:

   — Обидно как-то — сидишь и ждешь, что случится дальше.

   — Я знаю.

   Шелл встал и подошел к большому рабочему столу в заднем конце Инсектария. Я последовал за ним.

   — Когда у тебя дойдут руки до этого списка, что тебе дал Барнс, ты с кого начнешь?

   Шелл наклонился, заглядывая в стеклянные клетки, где держал гусениц в стадии линьки.

   — Я начну с мужчин, хотя это с моей стороны, может быть, и недальновидно. Полагаю, что в этом может быть замешана и любая из женщин. Просто известно не так уж много случаев, когда женщины похищают детей, не важно, с какой целью. Я бы так сказал.

   — А Паркс в твоем списке есть?

   — Да. Но пока я его не подозреваю. По нашим сведениям выходит, что они с Барнсом — старые университетские друзья.

   — Он может знать других людей, — заметил я.

   — Хорошая мысль.

   — Может, стоит нанести ему неожиданный визит — только полиция не должна об этом узнать. Вдруг мы получим от Паркса интересные для нас сведения. Пока ты делал с ним, что хотел, — сказал я и замер, словно боясь, как бы малейшее движение не выдало моих тайных замыслов.

   Шелл, увидев, что с его крохотными подопечными все в порядке, выпрямился, повернулся ко мне и сказал:

   — Неплохая мысль. Я поеду туда сегодня днем.

   — Может, мне поехать с тобой?

   — Не надо беспокоиться, в этом нет необходимости. Я знаю, ты поотстал в занятиях.

   Мысли мои метались в поисках довода, который заставил бы его пересмотреть это решение. Я так лихорадочно искал выход, что поначалу даже не заметил улыбки на лице Шелла. Это была не та его деловая широкая ухмылка. Заметив ее, наконец я сдался и рассмеялся.

   — Хочешь кинуть кидалу? — спросил он.

   Я кивнул:

   — Мне нужно увидеть Исабель.

   — Нужно? — переспросил Шелл, поднимая брови. — Эта девушка тебя обвела вокруг пальца.

   — Я истинно верующий.

   — Ну хорошо, поедем. Это неплохая идея — выкачать из Паркса немного сведений. Но я хочу, чтобы ты запомнил одно. Хотя честность редко бывает лучшей политикой, мне ты всегда можешь говорить правду.

   — Я знаю, — сказал я, вспоминая, что мы так и не рассказали Шеллу про эпизод со шляпой.

   Три часа спустя мы с ним предстали перед Парксом, который восседал на своем троне в гостиной, держа в руке мундштук. Он был рад нашему появлению и приказал охраннику провести нас прямо в дом. Поздоровавшись, он похлопал Шелла по спине, словно старого приятеля, и даже пожал мне руку.

   — Бедняга Барнс, — сказал Паркс. — Он никогда не сможет оправиться от такой потери.

   — Насколько мне известно, девочку хоронят завтра, — сообщил Шелл.

   Паркс закрыл глаза.

   — Да. Я буду там. Вчера вечером я был у них на поминках. Ужасно.

   — Я бы очень хотел поехать, но мне нельзя появляться на похоронах. Боюсь, полиция дознается, что это мы нашли тело. А тогда мы станем подозреваемыми. Я бы просил вас никому не говорить о нашем участии в этом деле.

   — Так значит, это вы постарались? — удивился Паркс. — Ну конечно, я должен был догадаться — уж если вы в это ввязались, все будет двигаться быстрее. Можете больше ничего не говорить. — Он взмахнул свободной рукой. — Понимаю вашу дилемму. Я доволен, что мне удалось свести вас с Гарольдом. Если бы не ваш особый дар, полиция все еще искала бы ее.

   — Мы с Онду приехали сегодня к вам с совершенно определенной целью, — сказал Шелл. — Я получил список лиц, бывавших в доме Барнса в течение месяца перед похищением его дочери. Мне нужно знать, знакомы ли вы с кем-нибудь из них.

   Паркс был явно доволен тем, что у него есть ответы на вопросы Шелла, и выказал это покачиванием ноги.

   — Возможно, я знаю всех, — сказал он.

   — Первый — это Стивен Трамболл. Вы его знаете?

   — Конечно. Он…

   Шелл поднял руку:

   — Извините, я вас перебью. Я как раз вспомнил: мне хотелось, чтобы, пока мы здесь, Онду очистил ваш дом от всяких проявлений зла. Безвозмездно, конечно, — ведь вы помогли мне связаться с Барнсом. Вы не возражаете, если Онду пройдет по вашему дому и освятит его?

   — Ничуть. Напротив, буду рад. С самого дня сеанса меня преследовали дурные ощущения, холодные ветры и всякое такое. Видимо, моя жена оставила здесь часть своего духа. Если ваш мальчик сможет его прогнать, я буду только рад.

   Паркс улыбнулся мне; правда, слова «ваш мальчик» меня покоробили. Шелл явно давал мне возможность пройтись по дому и найти Исабель, а потому маленькие неприятности уравновешивались в моем сознании благодарным чувством. Я сложил руки, как католик в молитве, и медленно встал. Сделав шаг вперед, я начал бормотать на своем наречии свами, производя низкие гортанные звуки, чтобы изгнать прочь злых духов. Глаза Паркса широко открылись — он явно был восхищен, что я ради него использую свои магические силы. На лице Шелла появилась деловая улыбка. Оба смотрели, как я неторопливо иду к двери. Выйдя в коридор, я услышал голос Шелла:

   — Этот господин Трамболл, он чем занимается?

   Оказавшись в коридоре, я опустил руки и ускорил шаг. Дом Паркса был огромным, а я понятия не имел, где искать Исабель, но Шелл высвобождал для меня не меньше часа, и этого должно было хватить. Вскоре роскошь мебели и отделки привела меня в состояние, близкое к трансу. Я встретил двух горничных, но других — Исабель не было. Я прошел по траве террасы с внутренним бассейном, по огромному залу, по кухне, в которой можно было наготовить на целую армию. Все здесь, казалось, было сделано из золота или высокопробного серебра, все сверкало — будь то хрусталь или отполированный до блеска тик.

   Поиски мои длились уже больше получаса, и я начал опасаться, что все мои хитромудрые труды пойдут прахом, но как раз в этот момент, войдя в длинный коридор, в дальнем его конце я увидел Исабель — стоя на коленях, она терла щеткой плиточный пол. От такой неожиданности я даже вздрогнул и несколько мгновений просто наблюдал за ней. Поначалу я отметил ее изящные, экономные движения — девушка подавала свое тело вперед и сильно, размеренно водила щеткой, время от времени макая ее в ведро с мыльной водой. В ходе этих наблюдений мое внимание отвлеклось от усердного труда Исабель на изгибы ее тела. И в этот момент она подняла голову.

   — Пришел спасать меня от каторжных трудов? — улыбнулась она и села на пол, согнув ноги в коленях. Затем подняла руку и тыльной стороной ладони отерла пот со лба.

   — Мне нужно было тебя увидеть, — сказал я.

   Исабель встала, ее лицо посерьезнело — явно в ответ на мою серьезность.

   — Что-то случилось?

   Я кивнул, направляясь к ней. Исабель бросила щетку в ведро и подняла его за ручку.

   — Идем. — И она показала на дверь слева от нее.

   Мы вошли в небольшую комнату-приемную, а через нее — в еще одну: внутренний кабинет со столом, книжными шкафами, картотеками и другим столом, для пишущей машинки. Исабель поставила ведро рядом с дверью и закрыла ее, когда мы вошли.

   — ¿Qué pasa?[42] — спросила она.

   Я хотел рассказать о девочке Барнсов, но понимал, что не могу, — преданность Шеллу запрещает. Вместо этого я медленно обнял Исабель. Она не оттолкнула меня, наоборот — легко прижалась ко мне, и мы поцеловались. Это был не прощальный поцелуй, кладущий начало роману, как в прошлый раз, а напротив — пылкий и страстный. Я понятия не имел, что я делаю, но вкладывал в это все, что у меня было.

ДЕМОНИЧЕСКАЯ НАЗОЙЛИВОСТЬ

   — Я хотела тебе позвонить, но не получалось, совсем никак, — сказала Исабель.

   Начав говорить, она отступила назад, удерживая меня на расстоянии руками, упертыми в мои плечи. Понемногу она прислонилась к краю стола, а потом подпрыгнула и уселась на него.

   — Надо придумать другой способ общаться, чтобы не зависеть от телефона, — сказал я, а она чуть поддернула юбку и обхватила меня ногами за талию.

   Мы снова принялись целоваться, и на этот раз все продолжалось не меньше пяти минут. Язык Исабель проникал в мой рот — замечательное ощущение, оно было мне совершенно внове. Я почувствовал, как у меня поднимается температура. И не только температура.

   — У тебя есть выходные? — спросил я, когда наши губы наконец разомкнулись.

   Она засунула руку мне между ног и потерла промежность сквозь легкую материю моих штанов свами.

   — El domingo, por la mañana,[43] я хожу в церковь на Ойстер-Бей. Приходи туда после десятичасовой мессы.

   — Я приду, — пообещал я и снова начал ее целовать.

   Она расстегнула пояс на моих брюках и высвободила мой набухший член со словами:

   — ¿Quién es el encantadór de serpientes ahora?[44]

   Я положил руку ей на грудь. Мысли у меня разбегались. И несмотря на свою лихорадочную занятость, я все время думал: не могу поверить, что это происходит со мной.

   Потом Исабель легонько оттолкнула меня, залезла себе под юбку и опустила трусики до колен.

   — Сними их, — приказала она.

   Прежний робко-насмешливый тон исчез из ее голоса, осталась повелительная требовательность. Я потащил ее трусики вниз — на колени, потом через туфли и, не выпуская их из рук, подался навстречу девушке. Брюки болтались у меня на голенях, моя восставшая плоть дыбилась передо мной, словно собиралась отделиться от тела. Когда я прижался к ней почти вплотную, Исабель раздвинула ноги и начала задирать юбку, и тут меня словно громом поразило, потому что перед моим мысленным взором возник кусочек материи, прикрывавший пах мертвой Шарлотты Барнс. Я увидел его отчетливо и точно так же ясно — символ на ткани.

   Как только образ мертвой девочки всплыл передо мной, у меня все опало. У Исабель даже не было времени посетовать, потому что в этот момент раздались звуки шагов и открывающихся дверей — кто-то входил из коридора в приемную.

   — В воскресенье, — прошептала она, спрыгнула со стола, обежала вокруг и спряталась за ним.

   Я поднял брюки за мгновение до того, как дверь во внутренний кабинет открылась. Повернувшись, я увидел Паркса и Шелла — они стояли, глядя на меня. Я поднял руку, чтобы поправить тюрбан, и в этот миг понял, что все еще держу в руке трусики Исабель.

   — Джентльмены, вы меня отыскали, — сказал я чуть дрожащим, напевным голосом свами.

   — Одна из моих горничных сказала, что вы направлялись в эту часть дома, — сказал Паркс.

   Он и Шелл смотрели на меня во все глаза: Паркс — с надеждой, Шелл — с некоторым удивлением.

   — Нашел здесь что-нибудь? — спросил Шелл, показывая на комок в моей руке.

   — Несомненно, добрые господа. Я обнаружил преступника. Мистер Паркс, когда мы были здесь в прошлый раз и вызывали духов, ваша матушка оставила вам плюшевого медвежонка, но, похоже, ваша жена более зловредна — она оставила вам интимный предмет туалета. Неудивительно, что на вашем доме лежит проклятие.

   Я поднял руку с оскорбительным предметом и позволил ему развернуться. И тут я впервые заметил, что трусики — розовые.

   Паркса всего передернуло.

   — Сука! — воскликнул он. — Даже мертвая не может оставить меня в покое.

   — Господи милостивый, — сказал Шелл. — Мне даже трудно себе представить, какой вред этот предмет мог бы вам нанести, останься он необнаруженным.

   — Прошу извинить меня за грубое выражение, мистер Шелл, но я боялся, что ее дух все еще витает здесь и хочет прикончить меня.

   — Пока вам ничего не грозит, но, полагаю, лучше нам провести еще один сеанс, чтобы раз и навсегда решить вашу проблему. Я думаю, мы сможем полностью избавить вас от ее демонической назойливости.

   Паркс кивнул.

   — Прошу вас. Я готов заплатить сколько угодно, чтобы навсегда избавиться от нее.

   — Очистка всего дома будет стоить побольше, но для такого почтенного клиента, как вы, мы сделаем скидку, — сказал Шелл.

   Я подошел к столу и поднял перо, которое было всунуто в изящную чернильницу. Нанизав розовое проклятие на перышко, я подошел к Парксу и вручил ему ручку другим концом. Он взял ручку, но при этом лицо его исказила жуткая гримаса. Перышко Паркс держал кончиками двух пальцев.

   — Отвратительно, — проговорил он, и его передернуло.

   — Немедленно отнесите это в ближайший камин и сожгите. Потом соберите пепел, перемешайте с молотым чесноком и закопайте на глубину не менее трех футов. Вы должны сделать это сами, без чьей-либо помощи, — велел я.

   Я увидел, как уголок Шеллова рта едва заметно дрогнул в улыбке, и боссу пришлось на секунду отвернуться.

   — О нас можете не беспокоиться, Паркс, — сказал он. — Лучше немедленно займитесь этим неотложным делом.

   Миллионер повернулся и поспешил к двери со словами:

   — Я вам невероятно признателен. Позвоните мне как можно скорее, чтобы договориться о встрече.

   — Непременно, сэр, — сказал Шелл.

   Я сделал движение рукой, показывая Шеллу, что он должен выйти первым. Он не возражал. За ним последовал я. Мы молча дошли до «корда». Я не мог толком понять — то ли Шелла позабавила моя выходка, то ли он был сердит на меня за безрассудство. Когда мы оказались в машине и выехали за пределы имения, я посмотрел на него. Тело его содрогалось, словно сотрясаемое беззвучными конвульсиями. Потом я посмотрел на лицо босса, увидел улыбку и понял, что Шелл смеется. Он покачал головой:

   — Диего, теперь я спокойно могу оставить бизнес на тебя.

   — Ты видел его лицо, когда я передал ему трусики?

   Шелл сбросил газ, притормозил и захохотал как сумасшедший. Минуту спустя он вытер глаза и сказал:

   — Можешь себе представить, что пришлось пережить этой бедной женщине?

   — Спасибо.

   — Да не за что, но давай оставим наше остроумие при себе, договорились? Продолжай свои дела с этой юной дамой, я не против, но не с такой бешеной скоростью.

   — Ну да.

   — Жениться в твоем возрасте неразумно, — изрек он, трогаясь с места и выезжая на дорогу.

   Разговор перешел на деликатные для меня темы, а потом я вдруг понял, как придать ему другое направление.

   — Я вспомнил символ на том куске материи, что прикрывал девочку Барнса.

   Шелл заглотил наживку:

   — И что же это было?

   — Большой круг, обведенный красным. Внутри черный крест, разделяющий круг на равные части. В центре креста еще один круг — полностью белый, а в центре круга красная слезка.

ПОЧЕМУ СЛЕЗКА?

   В тот день, когда мы поехали к Червяку, на обычно угрюмом лице города с его безработицей и нищетой болталась маска веселья. Днем раньше в Чикаго во время седьмого иннинга игр Всемирной серии счет был ничейный — 4:4, когда биту взял Бейб Рут.[45] Между двумя клубами в течение сезона продолжалось противостояние. Со стороны питчеров противника в адрес Рута понеслись оскорбительные выкрики. Но он в ответ только спокойно поднял биту и показал ею вдаль на что-то или кого-то, видимого только ему. Подавал Чарли Рут, и Бейб сделал хоумран, выведя вперед «Янки», так что те смогли выиграть. Горожане, пребывавшие большей частью в подавленном настроении, теперь радовались этому подвигу, этому примеру уверенности в своих силах, и мы в поезде, на вокзале, на улицах слышали разговоры людей о вчерашней игре. Никого из нас — ни Антония, ни Шелла, ни меня — бейсбол ничуть не интересовал, но всеобщее безумие было заразительно, и казалось, что весь город исполнился самодовольства.

   За углом главного здания Нью-Йоркской публичной библиотеки, на другой стороне и чуть в глубине проулка, загаженного всевозможными ящиками и мусором, стояло кирпичное здание с простой металлической дверью. Антоний прошел вперед, стукнул два раза, подождал секунду, постучал еще три раза, а потом вернулся назад, ко мне и Шеллу. Дверь со скрипом отворилась примерно на четверть, и из-за нее появилась маленькая старая женщина с почти лысой головой, покрытой сеткой для волос. На носу у старухи сидели очки с толстыми стеклами.

   — Что вам надо? — проворчала она.

   — Как пройти в «Парадайз»? — спросил Антоний.

   Женщина открыла дверь чуть пошире и поманила нас внутрь. Сердитое выражение на ее лице переплавилось в улыбку, и она пригласила Антония:

   — Заходи, Генри Брюль.

   Когда мы оказались в скупо освещенном холле, а дверь за нами была закрыта и заперта, Антоний наклонился и поцеловал старуху в морщинистую щеку. После этого она повернулась к Шеллу:

   — Как поживаешь, Том?

   — Рад тебя видеть, Грейс, — ответил он, беря ее руку и целуя.

   — Все такой же брехун.

   — Всегда к твоим услугам, — сказал Шелл.

   Она повернулась в мою сторону и смерила меня взглядом с ног до головы, задержавшись на тюрбане.

   — Это кто еще — Чингисхан? — спросила она, протягивая мне руку.

   — Его зовут Онду, — представил меня Антоний. — Он свами.

   — Хеллоуин только в конце месяца, — сказала старуха, схватив мою руку и пожимая ее.

   — Рад с вами познакомиться, — проговорил я.

   — Так это твой мальчик, Томас? — спросила она Шелла.

   Шелл кивнул.

   — Да поможет тебе Бог, — обратилась она ко мне.

   — Мы ищем Червяка, — пояснил Антоний.

   — Ну вы же знаете: он либо здесь, либо там, у библиотеки. Вам повезло, сейчас он здесь — пьяный в сосиску. Опустошает кошелек какого-то профессора из Колумбийского.

   — Спасибо, — сказал Шелл.

   — Я вам принесу по рюмочке.

   Мы пошли из прихожей по коридору, который заканчивался коротким, ведущим вниз лестничным пролетом. Это место раньше явно было подвалом старого склада. Кирпичи в кладке стен покорежились, а некоторые за долгое время слились в единую массу. Лестница вела в большое помещение: под низким потолком из толстых деревянных бревен кое-где стояли столы, кое-где — перегородки. На столах стояли свечи, а за самодельным баром из козел и старых дверей, укрытых скатертью, висела электрическая лампа. Посетителей было немного — человека три-четыре.

   Я последовал за Антонием и Шеллом к одному из отделенных перегородками кабинетов в дальнем углу. Когда мы подошли поближе, я разглядел в кабинете двух человек, сидящих друг напротив друга.

   — Эммет, — сказал Шелл, — когда ты закончишь, мы бы хотели поговорить о деле.

   Тот, к кому он обратился (и который, как я полагал, был Червяком), махнул рукой со словами:

   — Привет, Томми, дай мне еще минутку.

   Человек этот носил кустистую седую бороду. На нем были мятый плащ, видавшая виды шляпа, перчатки с оторванными пальцами, — в общем, оборванец.

   Мы ждали, когда он закончит говорить со своим собеседником, аккуратный вид которого разительно контрастировал с неряшливостью Червяка: костюм, галстук, маленькие круглые очки. Наконец тот встал, сунул руку в карман и, вынув оттуда пачку купюр, протянул Червяку. Потом он взял со стола свою шляпу, надел ее и удалился.

   — Ну все, ребята, магазин открыт, — сказал оборванец.

   Мы с Антонием сели на скамью напротив Шелла, который расположился рядом со своим странным знакомым. Шелл представил меня, и тут я узнал настоящее имя Червяка — Эммет Броган. Шелл вкратце пересказал ему мою историю, тот выслушал и кивнул:

   — Свами — тонкий штрих.

   — Как нынче Нью-Йорк? — спросил Шелл.

   — Понимаешь, в начале прошлого месяца они вышибли Уокера. Он теперь в Европе — тратит денежки, что выудил из карманов граждан прекрасного города. Нынче всем заправляет Лагуардия.[46] Обычное дерьмо. Ничто в этом мире не меняется. Ничто.

   — Ну а как бизнес? — спросил Антоний.

   — Бизнес, как всегда, хорошо, — ответил Броган. — Информация ценится на вес золота.

   Появилась Грейс с подносом и поставила на стол четыре стакана. Шелл протянул ей купюру, Грейс смяла ее и сунула в карман фартука.

   — Пейте, ребятки, — сказала она и исчезла в темных глубинах зала.

   Я сделал глоток из своего стакана, предполагая, что там пиво. Что бы это ни было, во рту и горле у меня начался пожар и я закашлялся.

   — Бизнес идет хорошо, вот только отделка гроба не улучшается, — сказал Броган, делая большой глоток.

   — Это что такое? — спросил я Антония.

   — Ванный джин, — сказал он, отхлебывая из своего стакана.

   В моем мозгу возник образ, от которого я никак не мог отделаться, — старуха Грейс сидит в ванне, наполненной этим пойлом.

   — Зерновой спирт с добавкой особых ингредиентов, так сказать, — сказал Броган. — Выпьешь этой дряни побольше и ослепнешь. Удивляюсь, как это я до сих пор вижу.

   — У меня к тебе сегодня два вопроса. — Шелл повернулся к Червяку.

   — На один я отвечу бесплатно. У меня хорошее настроение, потому что «Янки» выиграли.

   — Что такое диббук? — спросил Шелл.

   — Диббук? — переспросил Броган. — Подожди-ка секунду. — Он, казалось, погрузился в размышления, уставившись вдаль. — Эй, Генри, у тебя есть сигарета?

   Антоний достал из пачки две штуки, сунул обе себе в рот и прикурил, потом одну протянул Брогану. Червяк благодарно кивнул, затянулся и снова углубился в размышления.

   Шелл тем временем, привлекая мое внимание, похлопал меня по руке.

   — У Эммета мозг как камера. Он может вспомнить все, что читал, словно книга прямо сейчас стоит перед ним, — объяснил он.

   — Диббук, — сказал Броган, на лице которого появилась горделивая улыбка — похвала Шелла явно доставила ему удовольствие. — Это иудейская штука. Еврейский оккультизм.

   — Это призрак? — спросил Антоний.

   — Не совсем, — сказал Броган. — Вот теперь припоминаю. Что-то вроде демона. Это когда дух мертвеца — конечно же, злой дух — вселяется в тело живого человека и управляет им. Вот это и есть диббук. Есть поверье, что когда такое случается, значит, дух намерен как-нибудь повредить живым.

   — Еврейский, говоришь? — спросил Шелл.

   — Да, определенно.

   Шелл кивнул.

   — Хорошо. Тогда второй вопрос. — Он посмотрел на меня. — Диего, где у тебя рисунок?

   Я засунул руку в карман, вытащил оттуда клочок бумаги, развернул его и, положив на стол, разгладил складки. На бумаге был восстановленный мной по памяти символ с куска материи, укрывавшего мертвую девочку. Я подтолкнул бумажку Червяку.

   — Ой, это я знаю, — сказал он. Ткнул в бумажку указательным пальцем, а другой рукой поднес стакан ко рту. — Да-да, — кивнул он самому себе.

   — Я думал, может, это связано с религией, — предположил Шелл. — Тут кресты.

   — Можно и так сказать, — проговорил Броган. — Это символ Клана.

   — Какого клана? — спросил Антоний.

   — Есть только один Клан, — сказал Броган. — Ку-клукс-клан.

   — Клан? — поднял брови Шелл. — Это было найдено на острове.[47]

   — Неудивительно. Несколько лет назад весь остров был под Кланом.

   — Я и понятия не имел.

   — В июне двадцать третьего более двадцати пяти тысяч человек собрались на громадном поле, чтобы выслушать послание Клана, — сказал Червяк. — И знаешь где? Вовсе не в Алабаме. Не в Южной Каролине. И не на Миссисипи.

   Шелл и Антоний покачали головами.

   — Ист-Ислип, Лонг-Айленд, — продолжил Червяк и шлепнул ладонью по столу. — Ну да, несколько лет назад я делал для одного парня из федерального правительства целый обзор. Каждый седьмой или восьмой житель острова состоял в Клане. Белые капюшоны, горящие кресты, шествия.

   — Когда я перебивался с бродячей труппой, мы слышали о том, что они линчуют цветных, — сказал Антоний.

   — Это был новый вид Клана. Тоже расисты, но толпе все подавалось под соусом законности и порядка. Смотри: на острове было слишком мало цветных, чтобы натравливать людей на них, а потому Клан перенес свою ненависть на католиков, евреев, иммигрантов. Они боролись против растворения, по их словам, белой расы в массе иностранцев, наводнявших страну. И они горой стояли за сухой закон. — Броган поднял стакан, словно провозглашая тост, и сделал большой глоток.

   — И в какой части острова они располагались? — спросил Шелл.

   — Да везде в этом треклятом месте. Они создали маленькие банды для охраны береговой линии от бутлегеров — не давали им высаживаться. Устраивали перестрелки. Много насилия. Власть белых — вот их всегдашняя главная цель. В конце концов их подкосили внутренние распри. К концу двадцатых большая их часть рассеялась, но кто-то наверняка еще остался на острове. Во времена их расцвета — то есть меньше десяти лет назад — им, случалось, позволяли выступать в церквях и школах, и они приходили в своих капюшонах и всяком таком. Многие пасторы их горячо поддерживали. В общем, неприглядно.

   — Страшноватая, наверно, команда, — сказал Антоний.

   — Да, страшноватая, — согласился Броган, — но в основном шайка невеж. Мне неприятно говорить это тебе, мой друг, но эти ублюдки разорвали бы тебя на части, свами ты или нет… Ты откуда — из Гватемалы? Или Мексики? Ну все равно тебе была бы крышка.

   — А почему слезка?

   — Никакая это не слезка, приятель. Это капелька крови. Там все на крови. Их главный страх — открыть кавычки смешение крови белых с кровью низших рас закрыть кавычки.

УБИЙСТВО НА ВЕЧЕРИНКЕ

   Шелл заплатил Червяку, который горячо его поблагодарил и часть денег пустил на новый круг выпивки. Я отказался — мой первый стакан еще оставался недопитым. Несколько минут Шелл и Броган обменивались фактами о бабочках, а потом разговор перешел на общих знакомых по прежним временам и Антоний тоже присоединился. Перед уходом Шелл попросил назвать кого-нибудь на Лонг-Айленде, кто до сих пор может быть тесно связан с Кланом.

   Эммет погрузился в обычную для него фазу размышлений — можно было видеть, как он словно перелистывает страницы своей памяти.

   — Те члены Клана, которые сохранили кое-какую организацию, действуют по большей части подпольно. Помню, читал я об одном типе, который по уши в этих делах. Стивен Эндрюс. Он старый уже, может, теперь и помер. Заправлял всем во Фрипорте. Ты послушай, какой у него был титул — Большой Благородный Циклоп. Я так думаю, что в стране слепых и кривой — король. Может, он все еще и жив. А если так, то поговорит с тобой, вдруг тебе удастся выудить из него еще что-нибудь.

   Антоний, Шелл и я поднялись. Эммет подошел к выходу из кабинета и каждому из нас пожал руку.

   — Рад был повидаться с вами, ребята, — сказал он.

   — Может, я приду еще поговорить, — предупредил его Шелл.

   — Если нужно будет что-нибудь срочно, позвони в библиотеку, чтобы мне передали. Они там все меня знают.

   Броган выудил еще одну сигарету у Антония, потом повернулся ко мне:

   — Послушай меня, сынок. Будущее — в информации. Именно там будут власть и деньги. Когда твои детишки достигнут твоих лет, появятся машины, которые станут делать то, что сегодня делаю я. И бесплатно. Проблема тут только одна.

   — И что это за проблема? — спросил я.

   Он помахал рукой.

   — Не бери в голову. Сначала нужно пережить следующую войну.

   Мы попрощались с Грейс, которая пригласила нас вернуться поскорее. Потом мы оказались в проулке.

   — Броган — настоящий шизик, — сказал Антоний, когда мы шли по тротуару, забросанному ящиками и всяким мусором.

   — Да, — отозвался Шелл. — Он много чего знает, но когда начинает говорить о будущем, пора выяснять, сколько порций этого вонючего джина он проглотил.

   — А его называют Червяком, потому что он — книжный червь? — спросил я.

   — Нет, малыш, его называют Червяком, потому что он и есть самый настоящий долбаный червяк, — объяснил Антоний.

   — Как это?

   — Представь, что тебе нужно провести с этим типом час или два. На любой вечеринке — он убийца.

   — Эммет не способен выключаться, — сказал Шелл. — Для него мир — всего лишь совокупность фактов. Очень скоро он залезает тебе под кожу, и ты хочешь одного: чтобы он заткнулся. Отсюда и кличка — Червяк.

   — Он, наверное, живет в каком-нибудь старом грузовике? — спросил я.

   — У него неплохая квартирка на Парк-авеню, — ответил Шелл. — К Червяку за помощью обращаются такие люди — ого-го. Денежки у него водятся.

   — Он одевается, как бродяга, — заметил я.

   — Мирское его не волнует, — сказал Антоний.

   Покинув «Парадайз» Грейс, мы вернулись на вокзал и успели на двухчасовой поезд до Порт-Вашингтона. Некоторое время никто не произносил ни слова, но после Ямайки Шелл наклонился вперед, уперев локти в колени и сцепив пальцы, и задал вопрос:

   — Зачем Клану убивать дочку Барнса?

   Мы с Антонием сидели молча в ожидании ответа.

   — Так вот, если ее убил Клан, — продолжил Шелл, — с учетом того, что это целая группа, к тому же группа с политическими целями, не важно, насколько идиотскими, то я бы сказал, что это либо месть, либо некое политическое заявление. Иначе зачем оставлять визитную карточку? Совершенно ясно, что девочка не могла ничем разозлить их.

   — А то, что мать использовала слово «диббук», не может означать, что она еврейка? — спросил я.

   — Я тоже думаю об этом, — сказал Шелл. — Это не обязательно, но вероятность такая существует.

   — Так может, девочку убили, потому что она наполовину еврейка?

   — А смысл? На Лонг-Айленде живет немало евреев. Почему они выбрали именно эту девочку?

   — Эммет сказал, что они против смешения крови, — вставил Антоний. — Может, как говорит малыш, ее убили потому, что она наполовину еврейка?

   — Но Барнс и его жена, похоже, не очень выпячивали ее еврейство. Наверняка в тех голубокровных кругах, где он вращается, подобное происхождение — не лучшая реклама. Если она и еврейка, большинству людей это неизвестно, как же Клан мог узнать?

   — А по-твоему, он должен дать объявление в газету: «Моя жена — еврейка»? — спросил Антоний.

   Шелл наклонил голову набок и неопределенно кивнул.

   — Хороший вопрос. Правда, смысла в нем маловато. Судя по тому, что сказал Эммет, случившееся не очень-то согласуется с законностью и порядком, за которые якобы ратует лонг-айлендский клан.

   — Тут есть еще кое-что, — сказал я.

   Шелл посмотрел на меня и выпрямился.

   — Шляпа? — спросил Антоний.

   Я кивнул.

   — Ну уж ладно, валяй. Рано или поздно все равно пришлось бы рассказать.

   — Какая шляпа? — спросил Шелл.

   — Помнишь ту шляпу, что я надевал, когда был матерью Паркса? — спросил Антоний.

   Шелл кивнул.

   Хотя он и попросил меня рассказать эту историю, силач сам поведал все происшествие со шляпой, включая наши попытки вернуть ее и наш обман. У меня мурашки бежали по коже, пока он говорил, но я был благодарен Антонию за его заключительные слова:

   — Малыш ни в чем не виноват, босс. Это я его подговорил.

   — Похоже, обман входит у нас в повестку дня. — Шелл взглянул на меня.

   — Прости, — сказал я.

   — И меня, — присоединился ко мне Антоний. — Просто я не хотел, чтобы ты думал, будто я теряю профессиональную хватку.

   Шелл рассмеялся:

   — Твоя профессиональная хватка?

   — Не хотелось, чтобы ты думал, будто я отлыниваю и плохо работаю.

   — Ну, хорошо, — сказал Шелл, — давайте покончим с этим, пока нас не начало тошнить. Ты мне сказал, что потерял эту шляпу в ночь сеанса, потом вы отправились туда, чтобы забрать ее у девушки, но Диего снова ее потерял, когда на него на берегу напали бутлегеры. Я смотрю, у вас двоих жизнь бьет ключом. Но у меня есть вопрос: какое это имеет отношение к убийству Шарлотты Барнс?

   — Шляпа объявилась еще раз, — объяснил я.

   — Когда мы покидали имение Барнса в день знакомства с Лидией Хаш, мимо нас проехала машина. Так вот, малыш видел эту шляпу на парне, который сидел за рулем, — сказал Антоний.

   — Это была та самая шляпа? — спросил Шелл.

   — Я так думаю, — подтвердил я.

   — Мне пришло в голову, может, Барнс бутлегерствует — привозит алкоголь из Канады, а эти ребята в машине работают на него, — сказал Антоний.

   — Предположеньице, — прошептал я.

   Шелл переварил услышанное, а потом ответил мне:

   — Нет-нет. — Он поднял руку. — Вообще-то в этом есть резон. Значит, вы считаете, что девочку убили в отместку за то, что ее папаша ввозит сюда ром? В этом гораздо больше резона, чем в случайном похищении и убийстве. Эммет сказал, что люди из Клана — непримиримые сторонники сухого закона.

   — Такое наказание кажется слишком уж жестоким, — заметил я.

   — Не думаю, что резоны — их сильная сторона, — сказал Антоний.

   — А это означает, что мы должны нанести визит Благородному Циклопу, — сделал вывод Шелл. — Может, он знает, что между Барнсом и Кланом собака пробежала. Антоний, когда вернемся домой, я тебя прошу, достань «брумхендл»[48] и подготовь его.

   — Ты что, босс, и вправду достать маузер? — удивился силач. — А приклад нужен?

   — Нет, он должен быть незаметным.

   — Что такое «брумхендл»? — спросил я.

   — Такой старый пистолет, — пояснил Антоний.

   — Пистолет? Я и не знал, что у нас есть пистолет.

   — Ну да, есть, — сказал Антоний.

   — А вы им когда-нибудь раньше пользовались?

   — Один раз, — ответил Шелл.

   — А он что — в самом деле нам нужен? Я начинаю нервничать при виде пистолетов, — встревожился я.

   — Люди, которые убили маленькую девочку, и глазом не моргнут — уберут двух кидал и мексикашку, — сказал Шелл.

   — Пожалуй, ты прав, — согласился Антоний.

   — Подумайте только, мистер Клеопатра, не потеряй вы эту шляпу, мы бы никогда не догадались о такой связи, — съязвил Шелл.

   — Я всегда стараюсь делать все, что в моих силах, — заявил Антоний.

В ВЫГРЕБНУЮ ЯМУ

   На следующий день, воспользовавшись таким простым средством, как телефонная книга Фрипорта, мы нашли на окраине города дом Благородного Циклопа. Это было расположенное в конце тупичка, ничем не примечательное, выкрашенное в коричневый цвет одноэтажное строение с лужайкой и розовыми кустами.

   — Я думал, что если уж ты такой благородный, то дом у тебя должен быть побольше, — сказал Антоний, когда мы проехали мимо, чтобы для начала познакомиться с домом. — Похоже, циклопирование не приносит больших доходов.

   — Похоже, это он вон там, — указал я на худого и согбенного старика.

   Наша машина обогнула дом, направляясь к дворику.

   — Разворачивайся, — велел Шелл Антонию. — Диего, мы с тобой найдем его. Антоний, ты подождешь минуту, а потом встанешь возле дома.

   Антоний кивнул, развернул машину и снова проехал мимо здания. На этот раз он притормозил, отъехав ярдов десять от участка. Мы вышли и тихо закрыли двери. Шелл и я шагали впереди, Антоний — сзади. Направлялись мы не к парадной двери, а к заднему дворику. Старик был там — сидел за маленьким столиком, куря сигарету. Он не слышал нашего приближения и поднял голову только в последнюю секунду.

   — Что вам надо? — спросил он, увидев нас.

   Голова его была похожа на сушеное яблоко, от волос остались жалкие клочки, которые трепал ветер. Глаза его за толстыми стеклами очков сжались в щелочки, а на лице появилась такая гримаса, словно он жевал стекло.

   — Мистер Эндрюс, — сказал Шелл, — мне необходимо задать вам несколько вопросов о Клане.

   — Я не отвечаю ни на какие вопросы, — отрезал старик, — и вам лучше убраться из моего двора.

   — Боюсь, так мы с вами не договоримся, — вздохнул Шелл, садясь за столик напротив старика.

   Эндрюс посмотрел на меня, и его глаза расширились.

   — Это кто еще такой? — спросил он Шелла, показывая на меня.

   — Это Онду, духовный учитель субконтинента.

   — Да падут чешуи с твоих глаз, мой благороднейший, — пожелал я ему, чуть поклонившись.

   — Это ниггер с границы, — сказал Эндрюс. Вены на его тощей шее набрякли, рука задрожала.

   — Ниггер с границы? — переспросил Шелл. — Мистер Эндрюс, должен вам сообщить, что Онду считается принцем в мистическом царстве.

   — Послушайте, мистер, — Эндрюс щелчком пальца отправил бычок сигареты в сторону Шелла, — мой парень сейчас в доме. Если я его позову, он свернет вам шею.

   Сигарета ударилась в плечо Шелла и отскочила, пепел просыпался на рукав. Шелл стряхнул пепел и сказал:

   — Зовите.

   — Кэлвин! — прокричал Эндрюс.

   — Ну? — услышали мы из кухонного окна.

   — Иди-ка сюда, у нас проблемы.

   Секунды две спустя москитная дверь со скрипом открылась и на ступеньках появился коротко стриженный молодой человек с бейсбольной битой в руке. Мускулы играли под его белой футболкой.

   — Что случилось, па? — сказал парень.

   — Выкинь-ка этих говнюков со двора, — улыбнулся Эндрюс.

   — Это что еще за хер? — Кэлвин указал на меня битой, словно Бейб, собирающийся сделать хоумран.

   — Я так толком и не понял, — сказал Эндрюс.

   Кэлвин сделал шаг в мою сторону, и я отшатнулся. Шеллу не пришлось звать Антония — тот уже был во дворе.

   — Мой парень тоже со мной, — сказал Шелл.

   Кэлвин перевел взгляд с меня на Антония. Сын Эндрюса был парень крупный, но рядом с Антонием казался карликом.

   — Положи-ка эту биту, сынок, — посоветовал Антоний.

   За этим последовало несколько секунд неопределенной напряженности, а потом Кэлвин хрюкнул и побежал на Антония, закинув биту за плечо. Силач полуприсел, и, когда Кэлвин махнул битой, Антоний поднял левую руку и, ухватившись за толстый конец биты, без видимых усилий остановил ее движение на полпути. Он выбросил вперед правый кулак, задев висок Кэлвина, и тот свалился на колени. После этого Антоний поднял согнутую в колене ногу и ударил нападавшего в челюсть. У парня из носа и рта потекла кровь. Он упал навзничь на усеянную листьями траву и замер.

   Старик начал было вставать, но Шелл наклонился вперед и, положив руку ему на плечо, вернул старика на прежнее место.

   — Так вы готовы поговорить, мистер Эндрюс?

   — Иди к черту! Мне нечего сказать. — Эндрюс дрожал от ярости, и мне даже показалось, что он вот-вот отдаст концы.

   — Вышиби ему мозги, — приказал Шелл Антонию.

   Силач опустился на колени, оседлав Кэлвина, вытащил из наплечной кобуры маузер, взвел его и приложил конец длинного ствола к закрытому правому глазу Кэлвина.

   — Ну хорошо, хорошо, — уступил Эндрюс. — Что вы хотите узнать? Остановите его.

   Шелл поднял руку, и Антоний на несколько дюймов отвел пистолет. Я облегченно вздохнул — Шелл и Антоний с такой стороны мне были незнакомы. Желудок у меня заволновался, голова слегка закружилась, и я подошел к столику, чтобы занять место рядом с Шеллом.

   — Мне нужны кое-какие сведения о Клане, — сказал Шелл.

   — Ты коп или журналюга? — спросил Эндрюс и вытащил пачку сигарет из свитера. Руки его по-прежнему дрожали.

   — Ни то и ни другое. И то, что вы мне сообщите, останется между нами.

   — Ну хорошо, что вам надо?

   Старик вставил сигарету в рот и прикурил от серебряной зажигалки.

   — В середине двадцатых Клан проводил собственные операции, чтобы не давать бутлегерам высаживаться на Лонг-Айленде.

   Эндрюс выпустил клуб дыма и кивнул.

   — Вы наверняка знали, на чьи деньги осуществлялся этот противозаконный импорт, — продолжил Шелл.

   — Отчасти. Мы многих прижучили.

   — Имя Гарольд Барнс вам что-нибудь говорит?

   — Барнс. Ну да, Барнс и Паркс. У них была одна из самых крупных контор. Мы пытались напустить на этих двоих полицию, но у них было слишком много денег. Мы не раз перекрывали им поставки.

   — А вы не помните, у Клана был на них отдельный зуб?

   — Это была худшая парочка. Некоторые из моих парней ввязались в перестрелку с их людьми — как-то ночью у Матинкок-Пойнт. Они убили констебля, который был из наших.

   — Вы знаете, что недавно была похищена и убита дочь Барнса?

   — Я читал об этом. Но послушайте, мистер… как вас звать?

   — Забудьте об именах, — сказал Шелл.

   — Тот случай, когда они убили одного из наших… это было давно. И мы за то убийство быстро отомстили. Все это давняя история. Вы нам смерть этой девочки не шейте.

   — Вы знаете, что на теле девочки был найден знак Клана?

   — Вы сами не понимаете, что мелете. Это невозможно.

   — Это вы так говорите.

   — Что бы вы там про себя ни сочиняли, мистер, все это полная херня. Клана здесь, на острове, больше нет. Остались здесь и там маленькие группки, шикарные клубы, где только болтают впустую. Мне уже немного осталось жить, и, по правде сказать, я особо не огорчаюсь. Эта страна проваливается в выгребную яму. Каких только язычников сюда не понаехало. Кровь нашей нации испорчена — считай, почти отравлена. Этот пустоголовый социалист ФДР станет президентом, отменит сухой закон, и тогда сами увидите. Все провалится на самое дно.

   Шелл поднялся.

   — Спасибо за гостеприимство, мистер Эндрюс. Рад был познакомиться.

   — Лучше молитесь, чтобы я никогда не узнал, кто вы такие.

   — Я — Благородный Циклоп, — сказал Антоний, ставя маузер на предохранитель.

   Кэлвин уже пришел в себя и теперь лежал неподвижно, с широко открытыми от страха глазами. Силач поднялся, убрал пистолет в кобуру и отошел от парня.

   Когда мы сели в машину и тронулись, Антоний сказал:

   — Милый типчик этот Эндрюс.

   — Вы, ребята, так меня напугали, — сказал я, — я чуть харчи не выбросил.

   — Кидалы разные бывают, — заметил Шелл.

   — Ты ему поверил? — спросил я.

   — Пожалуй, да. А значит, тот, кто убил Шарлотту Барнс, преследует какие-то собственные цели. Поживем — увидим.

ЭТО ДЕЛО ЗАКРЫТО

   После визита к Эндрюсу наши поиски убийцы Шарлотты Барнс приостановились. Шелл решил, что ситуация все еще слишком горяча, чтобы разговаривать с другими людьми в списке или возвращаться в имение отца девочки, надеясь найти новые зацепки. Версия о причастности Клана казалась тупиковой, а Лидия растаяла, как истинная снежная королева.

   Шелл возобновил свое колдовство и слишком много пил по вечерам, а я пытался вернуться к моим занятиям. Дни были великолепные и ясные, ночи долгие. Мы проводили время на фоне навязчивых плачей, которые издавала, крутясь, боссова «виктрола». Антоний, заявив, что «умирает от скуки», бежал в город — провести пару дней с Вондой, гуттаперчевой дамой.

   Наутро он вернулся ранним поездом, вошел в кухню и бросил сложенную газету на столик — та упала первой страницей наверх, так что можно было прочесть заголовок. Антоний снял пальто, набросил его на спинку стула и сказал:

   — Если верить копам, это дело закрыто.

   Он швырнул шляпу на кухонный столик и направился к плите.

   Мы с Шеллом, лениво попивавшие перед этим кофе, выпрямились и впились глазами в заголовок: «По делу Барнса произведен арест». Силач вернулся к столу и сел со своей чашкой.

   — Что там пишут? — спросил Шелл. — Мои глаза еще недостаточно проснулись, чтобы читать.

   — Они взяли одного наркомана, Фредерика Керна. У него на счету связи с Кланом и несколько хулиганских нападений с целью ограбления — одно из них несколько лет назад на полицейского, в баре. Одно время он сидел: пару месяцев там, пару — здесь. Копы говорят — кажется, в первый раз, — что на девочке нашли тряпку с символом Клана. Сообщается, что причина смерти — удушение. По их словам, Керн будто бы помешался на идее возродить местный клан и совершил все это в одиночку. Он выбрал Барнсов, потому что, как говорится в статье, в двадцатые годы Клан ошибочно считал, будто Барнс стоит за большей частью оборота рома на Северном Побережье. Они, конечно, утверждают, что любые подозрения с Барнса давно сняты. Ух, как мне это нравится — деньги все могут.

   — И ты веришь в это? — спросил я.

   Антоний покачал головой.

   — Явная туфта, — заметил Шелл. — Керн наверняка босяк и, видимо, не очень умный. В таком деле им нужно было кого-нибудь быстренько арестовать, ну и вот, узнав о символе, они заглянули в свои архивы, нашли этого неудачника и сцапали его. Дело закрыто. Все довольны.

   — Мне бы хотелось, чтобы эта история закончилась, — сказал Антоний. — Но я должен с тобой согласиться, босс. Это чистое вранье.

   — Удушение. — Шелл посмотрел на меня. — Ты не помнишь, на шее девочки были какие-нибудь следы? При удушении обязательно остаются ссадины.

   Теперь, по прошествии некоторого времени, я мог возвращаться к картинке в моей памяти, не чувствуя при этом, что меня сейчас вывернет наизнанку. Я собрался и позволил образу мертвой девочки возникнуть передо мной.

   — Тогда уже совсем стемнело, — ответил я, — но я помню, что тело было очень белым — больше ничего. Никаких отметин, никаких ссадин.

   — Я не помню ссадин на шее, — сказал Антоний. — Но я уже говорил, что поспешил убраться оттуда.

   — Может, нам взять значок федерального полицейского и документы, что я спер у того типа на Пенн-Стейшн пару лет назад? И воспользоваться ими для доброго дела, — предложил Шелл. — Мы отправимся к коронеру и скажем ему, что на уровне повыше, чем местные копы, ведется свое расследование, и, может, нам удастся выудить из него что-нибудь. Если он сможет доказать мне, что ее задушили, я, пожалуй, брошу все это дело.

   — Неплохая… — начал было Антоний, но в этот момент зазвонил телефон в кабинете рядом с кухней.

   Шелл отправился отвечать на звонок, а я спросил Антония, что имел в виду Шелл, говоря о вокзале Пенн-Стейшн.

   — Ах, это… Один богатый старый затворник в городе заказал нам сеанс. Жизнь этого типа была настоящей загадкой, узнать что-нибудь о нем, чтобы воспользоваться на сеансе, было совершенно невозможно. Шелл отчаянно искал какие-нибудь сведения об этом типе. Мы знали кое-кого, кто мог что-нибудь рассказать, но тот им неплохо заплатил или напугал так, что они держали рот на замке… И тогда мы решили, что должны выдать себя за копов и заставить их расколоться. Мы были на Пенн-Стейшн, обсуждали эту тему, и вот попался нам на глаза этот тип. Мы сразу поняли, что это коп под прикрытием. Да от него за милю воняло полицейским. Ну вот, тут же появился план. Мы, споря, прошли мимо этого типа. Я толкнул Шелла, он наткнулся на парня, многословно извинился, ну и так далее. Парень собирался что-то сказать, но я посмотрел на него своим взглядом медведеборца, и он даже рта не открыл. Мы пошли прочь, и у Шелла в кармане, конечно, был бумажник этого типа. Потом мы открыли его и обнаружили, что нам попался даже не коп, а федеральный агент, из ФБР.[49]

   — А что сталось со старым богатым затворником?

   — Этот хмырь помер, прежде чем нам удалось его подоить. Если нам и было суждено его увидеть, то уже только на чьем-нибудь чужом сеансе.

   — И вы пользовались фэбээровскими бумагами после этого?

   — Нет, с этими вещами играют только в самом крайнем случае. За такое самозванство дают серьезный срок. Если эти ребята что пронюхают, они тебя точно выведут на чистую воду. Мы запрятали корочки со значком куда подальше.

   На кухню вернулся Шелл.

   — Джентльмены, собирайтесь, едем. Через десять минут в машине. У меня хорошие новости, — сказал он, сразу же повернулся и пошел по коридору в свою комнату, чтобы одеться, но я остановил его, спросив, что случилось. — Лидия Хаш, — отозвался Шелл.

   Не прошло и десяти минут, как «корд» с работающим двигателем уже стоял у дверей. Мы с Шеллом тоже не заставили себя долго ждать.

   — Куда едем, босс? — спросил Антоний.

   — Сначала на Сьоссет, потом по Беррил-роуд в сторону Иствуда на запад.

   Когда мы тронулись, я спросил Шелла, разговаривал ли он с Лидией Хаш.

   — Нет, не с ней — с Тремейном. Он только что вернулся с дела в Филадельфии.

   — Кто такой Тремейн? — спросил я.

   — Абель Тремейн, король телепатов, — пояснил Антоний. — Знает свое дело, сто очков даст вперед любому говнюку.

   — Он сказал, что уже некоторое время собирался мне позвонить, но все как-то забывал, — сказал Шелл. — Потом ему пришлось отправиться по делам в Филли.[50] Но вот вчера вечером он вернулся и вспомнил. Он сказал, что ему недавно позвонил этот парень, Лестер Брилл, который занимается нашим бизнесом, и спросил про нас — хотел узнать, можно ли нам доверять и так далее. И вот Абель говорит ему, что знает нас и мы вполне заслуживаем доверия. Отвечает на некоторые вопросы — ну, профессиональная вежливость. Сказал ему, что теперь с нами работает Диего и всякое такое. Ты же знаешь, как Тремейн любит поговорить.

   — И ты думаешь, именно так она о нас и узнала? — спросил Антоний.

   — Более чем вероятно. Тремейн сообщил, что, по словам этого парня, ему нужно нас проверить, потому что он собирается провернуть с нами одно дельце. Но потом Тремейн понял, что это мошенник мелкого пошиба: для чайного застолья или номеров в Ротари-клубе еще сгодится, но для серьезных дел — нет. Потом ему пришло в голову, что вряд ли мы станем с ним работать. Правда, к тому времени Тремейн уже убыл в Филли, но сделал для себя заметку — позвонить нам, если по возвращении обнаружит какую-нибудь подставу.

   — А раньше ты о нем что-нибудь слышал? — спросил я.

   — Нет, — сказал Шелл. — Тебе это имя известно?

   — Ничего о таком не слышал, босс, — сказал Антоний.

   — Мы нанесем ему визит и выясним, что это он так нами интересовался, — сказал Шелл.

   — Надеюсь, у него нет детишек, которые любят играть в бейсбол, — заметил Антоний.

   По адресу, который Тремейн дал Шеллу, оказалась богадельня «Бескорыстный спаситель» — причудливое одноэтажное здание, стоявшее чуть в стороне от дороги, среди виргинских сосен. Когда мы заехали на парковочную площадку, Шелл сказал Антонию:

   — Думаю, тебе не стоит переживать, что повторится вчерашняя драма.

   — Калек и дебилов я не трогаю. Это мое правило.

   — Восхитительно, — сказал Шелл.

   Как выяснилось, Лестер Брилл был не калекой и не дебилом, а пожилым энергичным джентльменом с седыми волосами, ухоженной эспаньолкой и тростью. Мы нашли его в общей гостиной за игрой в карты с другими обитателями приюта. Когда Шелл представился, Брилл, казалось, сразу же понял, зачем мы приехали, извинился перед партнерами и закончил игру. Он провел нас в свою комнату и закрыл дверь, когда мы вошли внутрь. Усевшись в кресло-качалку, Брилл повел рукой в сторону кровати, приглашая меня и Шелла сесть.

   — Извините, Голиаф, но я думаю, моя кровать не выдержит такой тяжести, — сказал он Антонию.

   Антоний кивнул, сложил руки на груди и прислонился спиной к двери.

   — Мистер Брилл, вы звонили Абелю Тремейну и, сказав ему, что собираетесь работать с нами, попросили информацию о наших делах. Зачем? — спросил Шелл.

   — Мне нравится одеяние этого молодого человека, — Брилл указал на меня тростью. — Уверен, это усыпляет клиентов.

   — Так кому было нужно получить о нас информацию?

   — Я помню, как Тремейн рассказывал мне о ваших подвигах, — сказал Брилл. — Вы ведь такая знаменитость.

   Говорил Брилл спокойно, улыбаясь, словно мы были старыми друзьями, но сколько бы Шелл ни пытался вернуться к главной теме, старик ловко уводил разговор в другом направлении. Наконец Шелл изменил тактику, и меня его подход удивил.

   — Мисс Хаш, молодая женщина, которой вы помогали, — сказал он, — попала в очень неприятную историю.

   Самообладание почти не изменило Бриллу, лишь на лбу образовалась на миг легкая складочка — признак беспокойства. Улыбка, однако, не исчезла с его лица. Тогда Шелл пустился в детальное описание дела Барнса и нашего в нем участия. Никогда прежде я не слышал, чтобы он выдавал наши методы и тайны. Закончив, он сказал:

   — Я сильно рискую, рассказывая вам обо всем этом, мистер Брилл, но у меня есть на то свои причины. Возможно, жизни мисс Хаш угрожает опасность, и если она вам небезразлична, вы поможете нам найти ее, прежде чем это сделают убийцы дочери Барнса.

   Старик начал раскачиваться в своем кресле, постукивая тростью о пол. Он посмотрел в окно, потом снова перевел взгляд на Барнса.

   — Ее зовут Морган Шоу, — сказал он. — А имя — Лидия Хаш — я для нее выдумал.

   — Очень удачное имя, — одобрил Шелл, мы с Антонием были того же мнения.

   — Она работает здесь несколько дней в неделю в качестве помощницы, — объяснил Брилл. — Мы подружились, и я научил ее телепатии, чтобы она могла подзаработать немного денег. Она оказалась способнейшей ученицей, замечательной. Прошу вас, мистер Шелл, не допустите, чтобы с ней что-то случилось. Она мне как дочь.

   — Мы будем ее защищать, — сказал Шелл.

   — Вы уж извините, что я вас так подвел, но ей отчаянно нужна была работа у этих Барнсов, и она беспокоилась, что рядом с вами ей ничего не светит. Вот она и решила, что если получит небольшую фору, это убедит вас в ее способностях. Вообще-то это я посоветовал ей такую тактику, когда она сказала, что Барнс собирается вас пригласить.

   — Неплохая стратегия. Могу я быть уверенным, что вы будете хранить наши секреты?

   — Давайте заключим сделку. Если вы не причините вреда Морган, то сказанное вами не выйдет за стены этой комнаты. Если же она пострадает, я начну петь соловьем — расскажу прессе о вас, как вы пытались облапошить Барнса, когда у него случилась трагедия.

   — Справедливо, — согласился Шелл. — Так где она живет?

ЛАЧУГА НОМЕР ШЕСТЬ

   К западу от Сьоссета, в местечке по имени Маттонтаун, была лесополоса. Брилл сказал, что нужно только проехать пять миль в сторону Иствуда и тогда мы пересечем сосновый лесок. Вдоль этой дороги, среди деревьев, стояли несколько старых коттеджей — когда-то они были летними домиками. После начала Депрессии владелец начал сдавать несколько прилично сохранившихся коттеджей за несколько долларов в месяц. Морган Шоу, она же Лидия Хаш, предположительно жила в одном из них. Ни водопровода, ни электричества. Как объяснил Брилл, ничего, кроме крыши над головой. На работу она ходила пешком, а ела и принимала душ в богадельне, когда выпадала такая возможность.

   Мы увидели с полдюжины ветхих сооружений, разбросанных на участке примерно в три акра и спрятавшихся в тени высоких сосен. Антоний съехал с дороги и остановился среди деревьев. Мы вышли из машины, и Шелл знаком велел следовать за ним. Он выбрал первый домик, из трубы которого струился дымок, подошел к двери и постучал. Из двери выглянула женщина в простом хлопчатобумажном платье. На руках у нее был ребенок, а позади стояли еще двое малышей. На лице у женщины застыло то самое тупое, отсутствующее выражение, которое мне представлялось маской нищеты. Я видел его на лицах людей в городе, греющихся у мусорной бочки с разведенным в ней огнем, и на газетных фотографиях целых семей с Запада, попавших в пыльную чашу.

   — Извините, что беспокоим вас, мадам, — сказал Шелл, — но я ищу молодую женщину, которая живет в одном из этих домов. Ее зовут Морган Шоу. У нее длинные, очень светлые волосы, почти белые. Вы ее знаете?

   Женщина несколько мгновений смотрела на него, будто не понимая.

   — Может, и знаю, — ответила она наконец. — А кто спрашивает?

   — Мистер Линкольн интересуется. — И в руке Шелла появилась пятидолларовая бумажка.

   Меня несколько расстроил его подход — пользоваться отчаянным положением женщины, — но должен признать, что это имело успех. Глаза ее загорелись, и она выхватила купюру из руки Шелла.

   — Коттедж номер шесть, — сказала она. — Это там, в конце. С желтыми занавесками. — После этого женщина закрыла дверь, и я услышал, как задвигается щеколда.

   — Пять долларов тут, наверно, немалые деньги, — сказал я Шеллу, который направился к домику номер шесть.

   Он недоуменно посмотрел на меня и сказал:

   — Да и все тут, кажется, сделать будет несложно.

   Я не понял толком, что он имеет в виду.

   — Вполне хватило бы и трех, — вставил Антоний.

   Несколько минут спустя мы стояли перед дверью лачуги с желтыми занавесками. Шелл приложил палец к губам и сделал рукой знак Антонию, чтобы тот обошел лачугу с тыла, — на случай, если хозяйка попытается бежать. Он извлек из кармана свой набор отмычек, выбрал одну, тонкую и длинную, с крохотным крючком на конце, и показал мне. Потом бросил мне весь набор и указал на дверь. Я знал, что делать. С тех пор как мне исполнилось десять, он учил меня открывать отмычками замок на Инсектарии.

   Я расколол замочек, как настоящий профессионал, — через минуту дверь была отперта и приоткрыта. Шелл взял меня за плечо и отодвинул в сторону, прежде чем я успел войти. Он толкнул дверь, и та медленно открылась внутрь. Только после этого, оглядев интерьер лачуги, он шагнул через порог.

   — Порядок, — сказал он и махнул мне — мол, входи.

   Комнатка была маленькой: сюда едва влезли кровать, маленькая дровяная плита, стул и письменный стол. Никаких шкафов, и тот, кто здесь жил (я предполагал, что это была Лидия/Морган), держал свои вещи в картонных коробках. Хотя через единственное окно над кроватью проникало немного света, здесь было довольно сумрачно и сыро, как в колодце; пахло плесенью и сосной. На пол небрежно был брошен помятый, истоптанный старый коврик, сильно потертый, с выцветшим каштаново-зеленым цветочным орнаментом. По обе стороны стола стояли свечи в старомодных медных подсвечниках, а на полу, между кроватью и письменным столом, — фонарь-молния. На подоконнике — цветочный горшок с хиленьким растеньицем.

   — Опрятный маленький кораблик, — сказал Антоний с порога: не найдя никаких следов Лидии/Морган, он обошел дом и вернулся к двери.

   — Это место что-то мне слишком напоминает ту сараюху, в которой мы нашли Шарлотту Барнс, — поежился я.

   — Да, — сказал Антоний, — я тебя понимаю.

   — Нет, джентльмены, забудьте об этой мысли, — призвал Шелл. — Я считаю, лучший способ найти мисс Шоу — установить слежку за этим местом. Возможно, нам придется побыть здесь некоторое время.

   — Босс, пойду-ка я спрячу машину, — сказал Антоний. — Девица знает ее, и если увидит, то убежит куда подальше.

   — Хорошая мысль, — одобрил Шелл.

   Когда Антоний вышел, я сел на стул у стола, а Шелл устроился на кровати, пружины которой безжалостно заскрипели под ним.

   — Желтые занавески — миленькое добавление к интерьеру.

   Я кивнул. Мы сидели в молчании, и я прислушивался к звуку ветра, тихонько посвистывающего в оконных щелях, к потрескиванию сосновых веток. Я представил себе, как здесь бывает холодно и одиноко ночью, и начал испытывать что-то вроде сочувствия к нашей будущей жертве. Когда я осмотрелся, меня также поразило, насколько хорошо Шелл обеспечивал меня после того, как взял к себе.

   Несколько минут спустя Антоний вернулся и закрыл за собой дверь. Увидев Шелла на кровати, он повернулся ко мне и показал большим пальцем через плечо, изгоняя меня со второго — и последнего — места для сидения.

   — Актера вызывают на поклоны, малец, — сказал он, и я сел в центр пыльного ковра на полу, приняв позу лотоса. Когда Антоний опустился на стул, я выразил надежду, что он переломает себе ноги.

   — Вот теперь ты похож на настоящего свами, — сказал он.

   Шелл посмотрел на нас и рассеянно улыбнулся, потом вновь перевел взгляд на окно. У него в левой руке был серебряный доллар, и Шелл перекатывал его по костяшкам пальцев от большого пальца к мизинцу и обратно.

   — Я бы хотел знать, — поинтересовался Антоний, — как нам теперь называть Лидию Хаш. У меня в голове все перепуталось.

   — Мы спросим, как ей больше нравится, когда она объявится тут, — ответил Шелл.

   После этого мы надолго замолчали. Прошел час, и я наконец лег на бок, соорудив из своего тюрбана импровизированную подушку. Я закрыл глаза и уже погружался в сон, когда услышал какой-то странный звук, едва различимый за шепотом ветра и потрескиванием веток. Звук был неторопливый и повторяющийся, словно кто-то дышал. Я сел и посмотрел на Антония, но вскоре понял, что звук издает не он — и не Шелл.

   — Что, дурной сон приснился? — спросил Антоний. Он сидел, откинувшись на спинку стула и надвинув шляпу на глаза.

   Я снова лег на пол, и несколько мгновений спустя опять услышал ритмический звук. На сей раз я смог установить его источник. Под ковром было что-то. Или кто-то. Я медленно поднялся на ноги и пнул Антония по подошве ботинка. Он выпрямился, посмотрел на меня и хотел было заговорить, но я жестом призвал его к молчанию. Шелл посмотрел на меня, и я приставил палец к губам. Другой рукой я показал на пол. Босс смотрел на меня недоуменным взглядом, и тогда я подошел к нему и прошептал ему на ухо: «Там кто-то есть под полом. Я слышал, как они дышат».

   Шелл поднялся с кровати. Антоний уже был на ногах. Я сошел с коврика, а они наклонились и взялись за его концы. Когда коврик сложили, под ним обнаружился люк. С левой его стороны было медное кольцо: оно покоилось в небольшом металлическом углублении, так что пол под ковром казался ровным. Шелл обошел сложенный коврик, присел и потянул на себя ручку. Люк открылся, и мы с Антонием наклонились, чтобы заглянуть внутрь.

   Там, в небольшом углублении размером четыре на четыре фута, лежала Лидия Хаш. На землю было брошено одеяло, и Лидия устроилась поверх него на боку, подтянув колени к подбородку. На ней была только одна мужская фланелевая рубашка. Казалось, ее бледные длинные ноги и яркие волосы светятся в этой дыре.

   — Ну, мисс Хаш — или вас надо называть мисс Шоу? — вылезайте-ка оттуда, — велел Шелл.

   Ее глаза открылись. Она повернула голову, посмотрела на нас и улыбнулась.

   — Джентльмены… — произнесла она.

   Шелл протянул ей руку, Лидия ухватилась за нее и, чуть напрягшись, сумела выбраться оттуда. Антоний подошел к кровати и снял покрывало. Когда женщина появилась из подполья и вышла на свет, Шелл набросил на нее стеганое одеяло, словно та была особой королевских кровей, готовящейся к торжественной процессии. Она поблагодарила его, потом шагнула к стулу и села. Я закрыл люк, положил на место коврик, и мы встали вокруг женщины, как трое детей в ожидании увлекательного рассказа.

   — Может, начнем с самого начала? — поинтересовался Шелл.

   Нижняя губа Морган Шоу задрожала, в уголках глаз появились слезы.

СКРЫВАТЬ МНЕ НЕЧЕГО

   Шелл протянул ей носовой платок, и мы замерли в ожидании, пока она облегчала свой заложенный от горестей нос. Когда мисс Шоу перестала плакать и начала вытирать глаза, у Антония был такой вид, будто он сам вот-вот заплачет.

   — Извините, — сказала она. — Просто жизнь в последнее время была такой нелегкой. Мне страшно.

   — Нас вы можете не бояться, — успокоил ее Шелл.

   — Они охотятся за мной, — сказала она.

   — Кто — они? — спросил я.

   — Не знаю. Но после этой истории с Барнсом они за мной охотились. Они приходили сюда, искали меня. Я живу далеко от дороги, и если слышу, как кто-то подъезжает, мне хватает времени, чтобы спрятаться.

   — И сколько же раз они сюда приезжали? — спросил Шелл.

   — Трижды. Я думала, вы были с ними.

   — И чего они хотят?

   — Не знаю, — покачала она головой.

   — Если позволите… — начал Антоний. — Как вам удается залезть под пол, а потом положить коврик на этот потайной люк?

   — Ну, я некоторое время назад придумала этот способ. Я сворачиваю коврик наполовину и легонько подтыкаю его под кромку. Люк открываю не полностью, лишь настолько, чтобы залезть, а когда захлопываю, от удара скатка раскручивается.

   — Остроумно, — похвалил Шелл. — Но давайте перейдем к главному вопросу. Откуда вы узнали, где находится дочка Барнса?

   — Да, это действительно главный вопрос, — сказала она.

   Даже завернутая в одеяло, с волосами, спутанными после лежания под полом, она была прекрасна. Повернувшись к Антонию, она приложила два пальца к губам.

   Силач сунул руку в карман пиджака и вытащил оттуда пачку сигарет, потом дернул кистью, и одна сигарета на четверть длины выскочила из пачки. «Лидия» взяла ее и сунула себе в рот. Зажигалка уже была в руке Антония. Мисс Шоу затянулась, стряхнула пепел на пол и сказала Шеллу:

   — Вы и половины всего не знаете.

   — Я готов и на четверть.

   — Шарлотта Барнс — не первый убитый ребенок, — сказала она. — Два года назад в Амитивилле нашли маленького мальчика — он тоже был убит. Можете проверить по газетам, только на первых страницах об этом не писали. И даже на третьих. Случай похоронили где-то в глубине газет, в маленьких заметках. Отец мальчика был негром — его арестовали и обвинили в убийстве. Не думаю, что он был виновен. Вот тогда-то я и получила первую записку.

   — Насчет убийства? — спросил Шелл.

   — Нет, насчет того, где искать тело. Я тогда только переехала из города в эту дыру и прожила здесь не больше двух недель, и вот однажды ночью услышала, что кто-то ходит вокруг лачуги. Я вам и передать не могу, как я испугалась. После этого я спала с мясницким ножом, который украла с кухни в богадельне… Я спросила соседку, слышит ли она странные звуки ночью. Она сказала, что, возможно, это был олень, но олени не оставляют букеты диких цветов на пороге, правда? Иногда я находила цветы, иногда — сломанную игрушку или монетку. Это было странно. В полицию я пойти не могла, потому что не хотела, чтобы меня нашли кое-какие люди из моего прошлого. Как-то утром я нашла на пороге клочок бумаги с нацарапанной картой и словами. Слова были какой-то абракадаброй, а вот карта была приблизительным планом старого дома — выбитые окна, покосившаяся дверь и номер из трех цифр, причем двойка написана задом наперед. Странно, не правда ли?.. А примерно неделю спустя я завтракала в приюте и прочла там заметку о мальчике, похищенном в Амитивилле. Его тело нашли в заброшенном доме. Там и адрес назывался. Номер из трех цифр — тот же самый, что и на карте, которую мне подбросили.

   Антоний присвистнул.

   — Это не все, — добавила она. — Была еще девочка — в начале этого года. Где-то на востоке острова. Родители ее иммигранты, работали на картофельной ферме в Патчоге, ну, вы понимаете. И опять ничего толком не расследовали. Не помню, кого наказали в тот раз, но я знала, где найдут тело, прежде чем его отыскали.

   — И то же самое случилось с девочкой Барнса? — спросил Шелл.

   — Когда пропала Шарлотта Барнс, я знала, что это как-то связано с теми случаями. Наверно, я была единственным человеком, кроме убийцы, которому это было известно, потому что копы ничего такого не подозревали. Я перед этим училась телепатии у Лестера и подумала, что, может, мне удастся чуточку уменьшить горе Барнсов, показав им, где находится их дочка, и проверив свои способности…

   — И при этом заработать немного денег, — вставил Шелл.

   — Уж только не вам упрекать меня в корысти, — возразила она.

   Шелл кивнул.

   — Вы видите, где я живу. Мне нужны были деньги, а им — найти их девочку. Лестер неплохо меня обучил, раз мне удалось убедить их обоих, что у меня дар. Когда на сцене возникли вы, джентльмены, у меня появилась возможность вывести их на тело и при этом остаться в стороне, если начнется расследование.

   — И ты веришь в это, босс? — спросил Антоний.

   — Как-то уж слишком притянуто за уши, — задумался Шелл.

   — Мне все равно, верите вы мне или нет. Скрывать мне нечего.

   — Что ж, вы кидала классом повыше, чем я думал поначалу, — сказал Шелл.

   — Вся эта хладнокровная игра была частью моей роли Лидии Хаш. Не хочу распространяться о том, в чем я участвовала в городе, но я знаю, как водить людей за нос.

   — Почему я должен вам верить?

   — Слушайте, я признаю, что обвела их вокруг пальца, но я ведь сочувствовала этим людям и их дочери.

   — Нам нужно определить, кто оставляет вам эти послания, — сказал Антоний.

   — В этом-то все и дело, — сказала мисс Шоу. — Два дня назад я получила еще одно.

   Она повернулась к столу, наклонилась над открытым нижним ящиком и вытащила оттуда конверт. Повернувшись снова к нам, извлекла из конверта сложенный лист бумаги, вместе с ним выпали сушеные лепестки и, покружившись в воздухе, упали на пол.

   — Это не похоже на другие, — сказала она. — Здесь только карта, и можно разобрать названия некоторых дорог, хотя часть букв написана задом наперед, а некоторых букв нет. Тут еще нарисован большой дом, но ни слова о том, кто будет на этот раз — мальчик или девочка.

   — Позвольте… — Шелл взял листочек и принялся разглядывать. — Антоний, у тебя есть карта в машине?

   — Сейчас принесу, босс. — Силач направился к двери.

   — А теперь, джентльмены, я попрошу вас двоих выйти на минуту, чтобы я могла переодеться.

   — И вы обещаете, что не растворитесь в воздухе? — спросил Шелл.

   — А как я выберусь? Разве что через трубу.

   Мы с Шеллом вышли и закрыли за собой дверь. Уже начало смеркаться и похолодало. Там и сям валялись листья, опавшие с редких здесь дубов.

   — Я ей верю, — объявил я.

   — Я тоже, — сказал Шелл. — Не знаю почему, но ей трудно не поверить.

   — Тот, кто подкидывает записки, должен ее знать.

   — Или знать о ней. Она говорила, что бывает в городе. Могу себе представить, что у нее там за дела.

   — Что ты имеешь в виду?

   — Забудь об этом.

   Прошло несколько минут, дверь открылась, и женщина пригласила нас войти. На ней теперь были серая юбка и жакет, фиолетовая блузка и простые туфли без каблуков. Волосы, убранные назад, делали ее похожей на библиотекаршу. Когда мы входили в домик, вернулся Антоний, и я придержал для него дверь.

   — Давайте-ка сюда вашу записку, — сказал силач, и Морган передала ему листок.

   Он сел за стол, открыл карту и расстелил перед собой, потом пододвинул к себе одну из свечей и поджег фитилек своей зажигалкой. Вокруг Антония возник теплый световой нимб, и он осторожно положил записку рядом с более крупной картой. Затем из кармана появились обманки, Антоний торжественно водрузил их на нос и закрепил за ушами. Мы с Шеллом склонились над его плечом.

   Антонию понадобилось немало времени, чтобы обнаружить, в какой части острова следует вести поиски. Он вытянул шею, так что его голова почти касалась бумаги, потом отодвинулся назад и прищурился. Проведя большим толстым пальцем по линии дороги, Антоний убрал его и сказал:

   — Нет, не здесь.

   Пятнадцать минут спустя мы уже устали от ожидания, притулившись к стенам комнаты.

   — Черт, — сказал Антоний наконец, и Шелл, оторвавшись от стены, подошел к нему:

   — Что тут у тебя?

   — Ты ни за что не поверишь, босс. Но если я не ошибаюсь, этот чертеж указывает на верхнюю часть пролива.

   — Какой район? — спросил я.

   — Забудь про район, — сказал Антоний, протирая обманки. — Прямо на имение Паркса.

ГАСИ СВЕТ

   Если Шелл чего не выносил, так это быстрой, бесшабашной езды, а Антоний был непревзойденным мастером таковой, когда возникала необходимость. Нога Антония жала все сильнее на педаль газа, из его рта лился поток ругательств, мощь которого росла вместе со скоростью «корда». Он на чем свет стоит клял других водителей, рытвины на дороге, темноту. И хотя я был испуган, мне хотелось, чтобы Антоний ехал еще быстрее, поскольку мысли мои были заняты Исабель — как бы с ней чего не случилось.

   Босс сидел сзади, рядом с Морган Шоу, а я — спереди, вцепившись в подушку сиденья. Временами мне хотелось закрыть глаза, но не получалось, словно некое извращенное любопытство держало мои веки поднятыми: как бы не пропустить дерева или машины, которые отправят нас на тот свет.

   Мы прибыли к воротам в начале восьмого. Фары высветили пустую будку охранника. Мы с Шеллом вышли из машины. Никого поблизости видно не было, но Шелл крикнул: «Эй!» Тогда-то я и заметил что-то, лежащее на земле: виднелась только его часть, а остальное скрывала будка.

   — Вон там. — Я повернулся к Шеллу, указывая на тело.

   Шелл бросил туда беглый взгляд и позвал Антония. Тот вышел из машины, а следом за ним — Морган.

   — Ты сейчас послужишь лестницей для Диего, — сказал Шелл Антонию. — Он залезет тебе на плечи.

   Я поднял голову к вершине ворот высотой не менее девяти футов и окинул взглядом венчавшие их острые пики. При мысли о том, что мне предстоит перебраться на ту сторону, колени мои задрожали.

   — Не уверен, что я смогу, — пробормотал я.

   — Давай, малыш, забирайся на борт, — велел Антоний, приседая, чтобы мне было легче вскарабкаться ему на плечи.

   Я замешкался. Тут Морган скинула туфли и начала закидывать ногу, чтобы поставить ее на левое плечо Антония. Он взял ее маленькие ручки в свои, громадные, крепко сжал их и медленно поднялся, а Морган тем временем поставила вторую ногу на другое плечо.

   — Тебе бы в цирк надо, — заметил Антоний, подходя к воротам.

   Ей пришлось подняться на цыпочки, чтобы дотянуться до основания пик над последней поперечиной. Я сомневался, что у Морган хватит сил подтянуться, но когда Антоний отошел по ее просьбе, я увидел, как напряглись предплечья женщины: они были худыми, но под кожей отчетливо проступали длинные сильные мышцы.

   — Морган, вы там осторожнее на этих пиках.

   — Спасибо.

   Она подтянулась, перекинула одну ногу и поставила на поперечину с другой стороны. Как только нога нашла опору, остальное, казалось, не составило для Морган труда. Я посмотрел на Шелла — рот его был приоткрыт: он смотрел, как женщина, перебирая руками и ногами, спускается на землю.

   — Возьмите у охранника ключи, — сказал я, хотя она и так уже делала это.

   Не прошло и минуты, как Морган открыла ворота. Антоний и Шелл встали по сторонам, и каждый толкнул половинку ворот — ровно настолько, чтобы прошла машина. Я пошел посмотреть, что с охранником — жив ли он еще. Не успел я присесть рядом с ним, как почувствовал: тут что-то ужасное. Я уже взял было запястье, чтобы прощупать пульс, как вдруг понял, что, хотя охранник лежит на спине, голова его повернута лицом вниз. Позвав остальных, я встал и отошел от тела.

   — У него сломана шея, — сказал Шелл.

   Морган застонала и отвернулась.

   — Господи, я даже не заметила.

   — Для такого нужно быть очень сильным, — сказал Антоний.

   — Так что нам — идти дальше или вызвать полицию? — спросил Шелл.

   — Я должен скорее идти в дом, — сказал я. — Там Исабель.

   — Хорошо, идем, — без колебаний согласился Шелл.

   Мы прыгнули в машину, Антоний завел ее, и мы медленно поехали по подъездной дорожке. Света в особняке не было, и вокруг стояла непроницаемая черная ночь.

   Припарковавшись, мы поднялись по ступеням к парадной двери. Оказалось, что она чуть приоткрыта. Антоний вытащил зажигалку и чиркнул колесиком. Огонек был слишком слабый для такой темноты и осветил лишь круг фута в четыре диаметром вокруг нашей тесной группы.

   — Идем в гостиную, — сказал Шелл.

   В холле Антоний чуть не упал, споткнувшись о дворецкого. Когда он поднес зажигалку к телу, стало ясно, что дворецкий задушен: глаза выкачены, язык свисает изо рта, а вокруг горла — черно-синие отметины, чуть налитые краснотой. Шелл наклонился проверить пульс.

   — Дохлое дело, — произнес он.

   Все происходило очень быстро, и вид мертвых тел отчасти привел меня в шок. Каждую секунду я ждал, что кто-нибудь прыгнет на меня из темноты и замкнет пальцы на моем горле. Мы двигались вперед сквозь темень; я старался привести в порядок свои мысли и понять, в какой части дома может находиться Исабель.

   Мы побрели по столовой: там Морган увидела две свечи, которые и конфисковала. Антоний зажег их и дал отдохнуть своей зажигалке. Шелл взял одну свечу и дал мне другую.

   — По-моему, комнаты слуг в другой части дома, — сказал он, — тебе лучше поскорее найти Исабель. Антоний, иди с ним.

   — Не знаю, стоит ли нам разделяться, босс, — откликнулся силач.

   — Тут каждая секунда может быть важна, — возразил Шелл. — Мы с мисс Шоу попытаемся найти Паркса. Посмотрим в гостиной, мы там всегда встречались. Мы будем осторожны, и поверь, если ты нам понадобишься, то услышишь мой крик.

   Антоний покачал головой — ему это предложение по-прежнему не нравилось. Мне и самому такая идея была не по душе, но я знал, что Шелл прав. Пока мы ищем Паркса, с Исабель может произойти несчастье. Мы прошли по столовой в главный коридор, соединявший восточное крыло с западным.

   Мы с Антонием осторожно продвигались вперед, прислушиваясь к посторонним звукам, когда я услышал его шепот:

   — Ты наверняка жалеешь, что я не взял пушку.

   — С этого дня ни слова не скажу против нее.

   Мы прошли мимо внутреннего бассейна. Пламя свечи отражалось в воде и в огромных, от пола до потолка, окнах, создавая ослепительную игру света. Оттуда мы попали в бальный зал — огромную гулкую коробку, наполненную темнотой. Наконец мы оказались в коридоре: сюда выходила дверь, за которой тискались мы с Исабель. Мы успели сделать не больше двух шагов, когда мне показалось, что в другом конце коридора раздался звук.

   Опустив свечу, чтобы ее пламя не мешало видеть, я вгляделся в полумрак впереди себя.

   — Ты слышал там какой-то шум? — спросил Антоний.

   — Да.

   В этот момент я уловил какое-то неясное движение, метнулся от одной стены коридора к другой и замер. Антоний подошел ко мне.

   — Тут внизу что-то есть, — сказал я.

   — Гаси свет.

   И, увидев, что я не тороплюсь это сделать, он наклонился над моим плечом и задул свечу.

   Передо мной поднялся дым, и секунду-другую, кроме этой струйки, я ничего не видел, но когда дым рассеялся, я снова увидел его — белую фигуру, похожую на призрак. Она скачками двигалась по коридору.

   — Черт, я ее вижу, — сказал Антоний. — Это что еще за херовина такая?

   Затем я увидел, как фигура двигается мне навстречу с сумасшедшей скоростью, словно летя над полом. Я хотел было предупредить Антония, но не успел произнести ни слова — вполне материальный кулак врезался в мою челюсть, и я шарахнулся спиной об стену. Я выронил свечу и чуть не вырубился от удара, но все же не потерял сознания и теперь покачивался, еле держась на карачках — не упал, но и стоять не остался.

   Я моргнул раз-другой, чтобы прогнать туман из глаз, и, когда зрение снова прояснилось, увидел тень Антония: он боролся с белой фигурой. Они мотались от одной стены коридора к другой, и мычание силача сопровождалось звуками ударов, попадающих в цель.

   Глаза стали привыкать к темноте, и я различил силуэт Антония, который завел правый кулак назад и нанес страшной силы удар прямо в то место, где должна была находиться голова призрака. Удар откинул назад белую фигуру, но, похоже, существо осталось невредимым, потому что снова прыгнуло вперед. Что-то небольшое ударило меня в грудь.

   — Малыш, зажигалка. Найди свечу и…

   Я нырнул и принялся шарить по полу в поисках зажигалки. Когда я чиркнул колесиком, то увидел, что существо схватило Антония за горло. Мне хотелось верить, что борется с ним всего лишь человек, но я не был в этом убежден. Существо было ростом почти с Антония и абсолютно белым; что-то в нем было ущербное, хотя я и не разглядел, что именно. Эти двое двигались туда-сюда, то высвечиваясь пламенем, то попадая в тень, и мне удавалось ухватить взглядом происходящее лишь на короткие мгновения.

   Антоний пытался что-то сказать мне, но слова у него получались какие-то хриплые: судя по положению двух еле видных фигур, Антония пытались задушить. Я бросил искать свечу, вскочил на ноги, одним прыжком оказался позади призрака и приставил горящую зажигалку к его спине. Раздался высокий вопль, похожий на крик раненого животного, а потом я получил удар локтем в грудь — такой невероятной силы, что, хватая ртом воздух, свалился с ног.

   На несколько секунд я потерял сознание, а когда пришел в себя, то сумел подняться на локоть и снова чиркнул зажигалкой. В этот момент в бешеном вихре появилась новая фигура — она выскочила из-за призрака, который прижал Антония к стене и явно пытался свернуть ему шею. Это существо подняло что-то высоко в воздух и обрушило на голову нападающего. Послышался глухой удар. Призрак уронил руки, пошатнулся, отступил, Антоний тем временем немного пришел в себя и ударил противника сначала правой, а потом левой. Один такой удар надолго уложил бы в больницу обычного человека. Существо отступило, повернулось и метнулось в темноту, на другой конец коридора. Мгновение спустя раздался звук бьющегося стекла, и я, не глядя, понял, что сбежавший призрак разбил окно в конце коридора.

   — Вот дерьмо, — услышал я хриплый шепот Антония. — Малыш, ты еще жив?

   Потом чья-то рука поднесла свечу к пламени зажигалки, которая все еще горела в моей руке. Я повернулся и увидел лицо Исабель. Она наклонялась, чтобы поцеловать меня.

НУ, РАССКАЗЫВАЙТЕ

   Нам с Исабель пришлось помогать Антонию на большей части пути в противоположное крыло особняка. Я подставил плечо под одну руку гиганта, Исабель — под другую. Я знал, что Антонию, вероятно, больно и у него кружится голова, — временами казалось, что он всей своей тяжестью опирается на нас. Я хотел знать, как он себя чувствует, но не хотел спрашивать, потому что каждая его попытка заговорить заканчивалась хриплым кашлем. Наконец Антоний снял руки с наших плеч, выпрямился и проворчал:

   — Порядок.

   Двигался он, однако, по-прежнему с трудом, и нам приходилось замедлять шаг, чтобы не обогнать его.

   Наконец впереди мы увидели свет — он горел в гостиной, где проходили встречи с Парксом. Когда мы приблизились к этой комнате, я окликнул Шелла. Он подошел к дверям со свечой в руке и помахал нам — мол, заходите. Мы вошли, и Шелл сообщил мне:

   — Паркс убит.

   — Как? — спросил я, пытаясь разглядеть что-нибудь во мраке гостиной, там, куда не доставал объединенный свет двух свечей.

   Из-за спины Шелла появилась Морган Шоу, похожая на призрака, хотя лицо ее раскраснелось, а волосы растрепались.

   — Ужас, — сказала она со страдальческим выражением на лице.

   — Ему, похоже, кто-то выдавил глаза пальцами. На лицо страшно смотреть — кровавое месиво с пустыми глазницами. Нам здесь делать нечего, — объявил Шелл.

   Антоний протолкнулся вперед, мимо меня и Исабель.

   — Босс, — хрипло прошептал он, — надо делать ноги.

   — Да, — сказал Шелл, и тут звучание голоса Антония привлекло его внимание. — Что это с тобой такое, черт подери?

   — Мы столкнулись с убийцей. Расскажу в машине. Идем.

   Взгляд Шелла на несколько секунд задержался на Антонии, хотя обращался он к Исабель.

   — Слушайте, охранник и дворецкий уже мертвы. В доме еще кто-нибудь остался?

   — Нет, — покачала она головой. — Остальные горничные живут в городе. По вечерам они уезжают домой.

   Только теперь в глазах девушки появились слезы, нижняя губа задрожала, и я обнял ее за плечи.

   — Идем, — сказал Шелл.

   Освещая себе путь свечами, мы быстро двинулись к выходу из особняка. Впереди шла Исабель, замыкал шествие Антоний.

   С огромным облегчением вышли мы наконец на свежий воздух. Здесь не было темных углов, из-за которых в любое мгновение мог появиться убийца. Я встал, поджидая Антония, и несколько раз глубоко вздохнул. Когда мы добрались до машины, силач передал ключи Шеллу и дождался, когда Морган, Исабель и я втиснемся на заднее сидение. Шелл завел двигатель, включил передачу и на максимальной скорости помчался по длинной подъездной дорожке. Мы проехали мимо мертвого охранника, лежавшего рядом со своей будкой, через две минуты были на дороге и направились к дому.

   Как только мы покинули пределы имения, Шелл сбросил газ и заговорил с нами.

   — Ну, рассказывайте.

   Я сообщил о нашей встрече с призраком, описал его, как мог, рассказал, как призрак двигался, как он силен. Когда я закончил, Антоний, все еще с закрытыми глазами приходивший в себя, выпрямился и — хотя ему все еще трудно было говорить нормальным голосом — сказал:

   — Этот тип могуч, как зверь. Я шарашил его с такой силой — камень мог расколоть, а он все лез и лез. Если бы не Исабель, капец нам с малышом.

   — Вы можете нам рассказать, что случилось? — обратился Шелл к Исабель.

   — Знаете, не успело стемнеть, как повсюду выключился свет. Я вышла из своей комнаты и пошла посмотреть, не нужно ли чего мистеру Парксу. Он был в гостиной: зажег свечу и сидел за своим письменным столом, разглядывал что-то. «Телефон тоже отключился», — сообщил он мне, когда я вошла в комнату. Я спросила, не позвать ли Куигли, дворецкого, но он сказал, что не стоит беспокоиться, он найдет Куигли через несколько минут… Я возвращалась в свою комнату, и тут в коридоре мне повстречалось что-то, похожее на призрак. Когда я прибежала в гостиную, мистер Паркс боролся с этим существом, а оно обеими руками обхватило его за голову. Мистер Паркс увидел меня в дверях и крикнул: «Беги!» Я побежала, слыша, как он зовет свою мать. И тогда я поняла, что он умирает. Я спряталась, а это привидение пыталось меня найти. Потом я услышала голос Диего в коридоре, вылезла из укрытия и увидела, как они дерутся с этим призраком. И я побежала им на помощь.

   — Вас будет искать полиция, — сказал Шелл. — Сначала станут искать ваше тело, не найдут и начнут искать вас. Вам с Морган лучше пока пожить у меня.

   Предложение Шелла было встречено молчанием, и тогда он заключил:

   — О'кей, с этим решено.

   — Убийца ничего не оставил в гостиной? — спросил Антоний.

   — Нет, — ответил Шелл, — но я взял фотографию в рамочке. Она стояла на столе Паркса, и его тело упало на нее. Может, это важно, а может — и нет.

   — Он разглядывал эту фотографию до появления призрака, — сказала Исабель. — Я ему ближе к вечеру принесла чай, у él sujetaba esa foto, mientras charlaba por teléfono.[51] А потом я пошла сказать ему, что обед готов, и он все еще говорил по телефону и разглядывал фотографию.

   — Вот она, — сказала Морган и подняла руку с фотографией; я и не подозревал, что у нее что-то есть в руках.

   В полутьме заднего сиденья разглядеть снимок было нелегко. Похоже было, что несколько человек стоят под каким-то черным дождем. Проехал встречный автомобиль, и в свете его фар я увидел, что это пятна крови, забрызгавшей стекло рамки.

   — Кто это? — спросил я Шелла.

   — Ну, один из них — Паркс. Остальных я не знаю. Возможно, фото никак не связано с убийством. С большой степенью вероятности можно предположить одно: Паркса прикончил тот, кто виновен в смерти Шарлотты Барнс и других детей.

   — То же самое лицо, которое подкидывало мне записки, — сказала Морган.

   — Да, — кивнул Шелл. — Тут что-то происходит, и это что-то не имеет никакого отношения к призракам.

   Этим он подытожил разговор, и все явно стали вертеть в уме слагаемые этой загадки — или же, как, например, я, пытались понять, с кем же, черт возьми, дрался Антоний. Может, призраки тут были и ни при чем, но это существо казалось хуже любого привидения. А еще я вспомнил определение диббука, выданное Червяком.

   Спустя какое-то время откуда-то из машины стал доноситься звук. Я подумал было, что это Антоний постанывает после полученных травм. Но затем стало ясно, что кто-то мычит себе под нос. Когда я понял, что это Морган Шоу, сидящая справа от меня, мычание стало отчетливой мелодией — тихой, сонной версией песни «Заверни свои беды в сон».[52]

   Я заметил, что Шелл на миг отвлекся от дороги и бросил взгляд на заднее сиденье. Лицо его было сосредоточенно, лоб нахмурен. Повернул голову и Антоний, и я увидел, как Шелл скользнул по нему взглядом, а его брови взметнулись вверх, словно говоря: «Это что еще за чертовщина?» Антоний чуть пожал плечами, и его лицо расплылось в улыбке. Не знаю, видела ли Морган их лица, но она продолжала безмятежно напевать свою песенку и допела ее до конца.

   Исабель, чья голова лежала на моем левом плече, прошептала мне в ухо:

   — La señora blanca está loca.[53]

   Я держал ее руку в своей и чуть пожал ее пальцы, давая понять, что согласен с ней. Когда прозвучали последние слова песенки, настало неловкое молчание, нарушенное наконец Шеллом.

   — Великолепно, мисс Шоу, — похвалил он.

   — Спасибо, мистер Шелл. — И на этом она, откинувшись к спинке, закрыла глаза.

   Когда мы были уже в полумиле от дома, Шелл выключил фары и сбросил газ, чтобы проверить, не висит ли кто на хвосте. Мы уже некоторое время не видели никаких машин на шоссе. Шелл свернул на подъездную дорожку и, объехав дом сзади, остановился там, где машину с дороги не было видно.

ПЕРЕМЕНЫ

   Когда мы оказались в доме, Шелл отвел меня в сторону и сказал:

   — Пусть Исабель займет твою комнату, а свою я уступлю Морган. Я буду спать в гостиной, а ты можешь расположиться на диване в Инсектарии. Когда женщины улягутся, приходи ко мне поговорить.

   Я кивнул и повел Исабель по коридору в мою комнату.

   — Ты устала? — спросил я.

   По лицу Исабель было видно, что она — как выжатый лимон.

   — Да. Вот только не знаю, удастся ли мне заснуть. Все так странно.

   — Здесь ты будешь в безопасности. — Я распахнул дверь моей комнаты. — Никто не знает, что ты здесь.

   Исабель откинула пряди волос с глаз и кивнула. Я понял, что у нее нет ночной рубашки. Открыв шкаф, я вытащил одну из своих нижних рубашек и свою первую пару брюк свами, из которых недавно вырос. Исабель поблагодарила меня и кинула белье на угол кровати. Я повернулся было, чтобы уйти, но она положила руку мне на плечо и развернула лицом к себе. Мы бегло поцеловались.

   — Приходи ко мне попозже, — сказала она.

   — Если удастся.

   — Обещай.

   Я кивнул и, выйдя, закрыл за собой дверь.

   Антоний, Морган и Шелл были в Инсектарии сидели вокруг кофейного столика. В освещенной комнате хорошо были видны ссадины на шее силача и синяк на его левой щеке. Шелл, видимо, сильно переживал за Антония, потому что тот не только пил виски из полного до краев пивного стакана, но еще и курил сигарету. Сидел он без пиджака, а его рубашка была наполовину расстегнута.

   Шелл держал в руке стакан с вином, а перед Морган на блюдечке стояла чашка чая. Когда я вошел, они о чем-то разговаривали, но как только увидели меня, разговор смолк. В эту ночь бабочки были неспокойны, порхали и роились, и такое же мельтешение происходило перед моим мысленным взором. Шелл махнул, приглашая меня за стол:

   — Диего, садись.

   Я сел напротив него.

   — Нам нужно поговорить об Исабель. Боюсь, она попала в неприятную переделку. Я начал говорить об этом в машине, но не знал толком, как продолжать, и потому решил, что сначала опробую это на тебе — может, ты что-то добавишь или я что-то упустил. Главное вот в чем: полиция непременно захочет узнать, что с ней случилось.

   Голова у меня после всех событий работала не очень хорошо.

   — И что — мы должны отвезти ее завтра в полицию? — спросил я.

   — Я бы не стал этого делать, — сказал Антоний.

   — Если мы поселим ее здесь, то сложности могут возникнуть у нас, а это плохо для всех. Стоит им копнуть, они узнают, что мы все работали на Барнса, — пояснил Шелл. — Откровенно говоря, если бы я считал, что это ей поможет, меня, пожалуй, можно было бы переубедить. Но если она появится в полиции, то станет подозреваемой. Конечно, вряд ли окружной прокурор обвинит ее во всем, что случилось с этими тремя мужчинами.

   — У нее и сил-то таких нет, — заметил Антоний.

   — Но она нелегалка. И меня не удивит, если они не найдут убийцу и попытаются повесить на нее все три сегодняшних трупа. Не важно, могла она или не могла: с учетом всех обстоятельств никто, возможно, не поглядит, есть у нее такие силы или нет.

   Я потряс головой — мне было трудно осознать все это.

   — Даже если они отведут Исабель роль простого свидетеля, ее наверняка выслушают и депортируют. Если она хочет остаться, ей нужно пока залечь на дно и уехать отсюда. Понимаешь? Хороших решений тут нет.

   — Что могу сделать я?

   — Ну, начать ты можешь с того, что объяснишь ей все это. После чего она, видимо, сама будет решать, что ей делать. Мне неприятно это говорить, но я думаю, лучший для нее выход — по собственной воле вернуться на время в Мексику. У нее там есть семья?

   — Мать умерла. А отца отправили назад, но Исабель не знает, где он.

   — Да, попала девочка, — сказал Антоний.

   — Я с ней поговорю, — заверил я. — Но не сегодня. После такой-то встряски…

   — Хорошо, — сказал Шелл. — Она может оставаться здесь столько, сколько пожелает.

   — Спасибо, — поблагодарил я.

   Морган Шоу притронулась к моей руке.

   — Все образуется, — утешила меня она, а я съежился, боясь новой песни.

   Антоний потянулся за второй сигаретой, но Шелл поднял руку и сказал:

   — Мои соболезнования исчерпаны.

   Антоний рассмеялся и убрал пачку. Закинув голову, он почти допил ту немалую долю, что оставалась в стакане.

   — Хорошо, босс, — сказал он. Взгляд у него был чуть затуманенный, но в остальном передо мной сидел почти прежний Антоний. — Я иду спать. Нужно отдохнуть. Если у меня будет еще случай разобраться с этим долбаным… ну, с этой тварью, то я точно знаю, что мне делать.

   — Бежать? — спросил Шелл.

   — Нет-нет, не говорите так, — запротестовала Морган. — Генри вел себя так храбро.

   Антоний покачал головой:

   — Я старею, Томми.

   — Да, я знаю. Никто из нас не молодеет. Но другие варианты не слишком приятны. Спроси у Паркса, — сказал Шелл.

   — А тебя раньше побеждали в драке? — спросил я.

   — Кто это говорит, что меня побеждали? — расхохотался Антоний и встал, чуть пошатываясь. — Помню, был я молодым и оказался в одном баре в Сан-Франциско. Трепал языком, кривлялся. Ну, в общем, ввязался я в драку, и вот этот маленький китаец, не больше, чем мисс Шоу, так мне накостылял, что ой-ой-ой. До сегодняшнего вечера то был единственный раз.

   — Что ж, отличный результат, — одобрил я.

   — Нет, — отозвался он. — В следующий раз, когда я встречусь с этой тварью, я ему покажу свой секретный удар. Сердце у него остановится, и он кровью обосрется.

   — Именно в таком порядке? — поинтересовался Шелл.

   — О чем это вы? — спросил я.

   — Глушилка, — сказал Антоний.

   — Сам ты глушилка, — сказал Шелл. — Иди отдохни немного. Я рад, что ты вернулся сюда не по частям.

   Антоний улыбнулся и поклонился нам. Он направился к двери, и его огромное тело вызвало атмосферные возмущения во всей комнате, что было заметно по движению насекомых.

   Когда дверь за ним закрылась, я встал, подошел к дивану, на котором только что сидел Антоний, и лег, положив голову на подушку рядом с замершей, сложившей крылышки бабочкой-парусником. Я выдохнул, бабочка вспорхнула и улетела.

   — Ничего, если мы останемся еще на несколько минут? — спросила Морган. — У меня сна пока ни в одном глазу.

   — Конечно. Я почти сплю, — ответил я и закрыл глаза.

   Ненадолго наступила тишина, а потом Морган и Шелл шепотом продолжили обсуждать события прошедшего вечера.

   Я задремал ненадолго — казалось, всего на несколько минут. Они продолжали говорить, но теперь более приглушенно. Когда я чуть приоткрыл глаза, желая увидеть их, но не желая прерывать беседу, то понял, что кто-то выключил свет. Морган Шоу сияла, как полная луна на осеннем небе. Она подняла бокал с вином со стола, и я понял, что, пока я дремал, она перешла с чая на вино. Я лежал с закрытыми глазами и дышал как можно тише, чтобы не выдать себя.

   — У вас очень милый голос, — сказал Шелл, — но я никак не ждал песни в такой момент.

   — Вы хотите сказать — в машине?

   — Да.

   — Я пою, чтобы успокоиться.

   — Мне понравились и ваш голос, и эта песня.

   — Завернуть свои беды в сон — не такая уж плохая идея, но они как-то разворачиваются и ускользают в явь.

   — Я заметил.

   — Значит, у меня есть мои песни, а у вас, у Томаса Шелла, — ваши бабочки. Никогда бы не подумала. Почему?

   — Это хобби. Чтобы не болтаться на улицах по вечерам.

   — Хобби — это собирание марок. Бабочки — нечто большее.

   — Когда я вижу классный трюк, он меня завораживает, — сказал Шелл. — Манипуляции с колодой карт, фокус, хорошая афера. Бабочки — это лучший трюк в мире. Они заворачивают свое обнаженное «я» в одеяло, ничего с собой не берут — можете проверить, если хотите. Они работают в одиночестве и никогда не покидают кокона, демонстрируя свою магию. Идет время, и они преображаются, имея только то, что у них есть. А как я уже сказал, у них есть только они сами. И когда бабочки покидают кокон, то становятся чем-то совершенно иным. Летающее очарование.

   — И чему вы научились у них?

   — Лучшие аферы основаны на простоте и тонкости. Внимание лоха отвлекается на что-то высшее — на небеса или на более благородное представление о себе самом. Цвет — это сигнал об опасности. Постарайтесь делать вид, что у вас несметное число глаз.

   — Замечательно.

   — Почти. Есть кое-что, мной еще не освоенное, и потому я продолжаю их изучать. Это то единственное, что составляет суть их искусства, и оно никак не дается мне.

   — И что же это?

   — Изменение. Вот я, например, никогда не могу выйти за пределы собственного «я».

   — В этом-то и закавыка, — сказала Морган. — Вот почему иногда хочется спеть ни для кого.

   Я снова задремал, а когда проснулся в следующий раз, было еще темно, но они уже покинули Инсектарий. Я как можно тише поднялся с дивана и направился к двери. По коридору я шел на цыпочках, стараясь ничего не задеть и не выдать себя. Добравшись до кухни, я увидел, что свет там еще горит, и взмолился, чтобы не встретить Антония, ибо желание покурить иногда поднимало его по ночам с кровати. К счастью, его стул был пуст. Наконец я добрался до двери своей комнаты, осторожно открыл ее ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь — в темноту, а потом затворил дверь за собой.

   — Кто там? — прошептала Исабель.

   — Это я.

   — Я знала, что ты вернешься.

   — Ты совсем не спала?

   — Немного. Но сны меня все время будят.

   Я разглядел силуэт Исабель, сидевшей на кровати. Она откинула одеяло и постучала ладонью рядом с собой — как стучала по камню, когда мы встречались на берегу пролива. Я сел, и она набросила одеяло мне на плечи. А потом мы, обняв друг друга, улеглись. Я почувствовал, как Исабель прижимается ко мне. Моя рука соскользнула вниз по ее боку и остановилась на бедре. Мы долго лежали так, и я хотел ее поцеловать, но вместо этого провалился в глубокий сон.

ПАТРОН В ПАТРОННИКЕ

   На следующее утро я поднялся с постели последним. Исабель, похоже, встала рано, оделась и отправилась на кухню — приготовить всем яйца, бекон и кофе. Когда я наконец заставил себя встать и вышел к завтраку, трапеза уже почти закончилась. Я налил себе чашку кофе и сел. Мне бросились в глаза, во-первых, улыбка Исабель, а во-вторых, суровое лицо Шелла. Он смерил меня ледяным взглядом, но ничего не сказал. Мне было ясно: босс обнаружил, что я не всю ночь провел на диване, и это его не обрадовало. Однако я знал, что его представления о приличиях не позволят устроить по этому поводу скандал. А вот уже потом он непременно прочтет мне лекцию.

   Поначалу меня смущала суровость Шелла, и я старался не встречаться с ним взглядом. Но это продолжалось недолго, и мое смущение прошло при виде Исабель — она смеялась и разговаривала с другими. Я знал, что влюблен, и не собирался это отрицать. Шеллу придется смириться с этим, думал я. Проникнувшись таким настроением, я набрался дерзости и, когда Шелл посмотрел на меня, ответил ему взглядом и улыбнулся.

   Антоний, как обычно, поднялся рано и пошел купить газету. И точно так же, как некогда известие об обнаружении тела Шарлотты Барнс, мы прочли заголовки, возвещавшие о жестоком убийстве Паркса и его слуг.

   — Я так думаю, мы тут должны затаиться и сидеть тихо даже дольше, чем собирались, — предложил Антоний. — Так будет спокойнее.

   — Ты прав. На какое-то время мы должны залечь на дно. Мы с Диего выедем сегодня вечером, — сказал Шелл. — Может, это не очень хорошая идея, но мне нужно больше информации.

   — Где ты ее собираешься взять?

   — Мы поедем к коронеру.

   — Что, покажешь ему эти липовые документы?

   Шелл кивнул.

   — А что насчет меня?

   — Оставайся-ка здесь и отлеживайся, — сказал Шелл. — Потренируйся с глушилкой.

   К моему удивлению, Антоний согласился остаться дома. Наверное, события предыдущего вечера не прошли для него бесследно.

   — А как ты выяснил про коронера? — спросил силач.

   — Позвонил Кейт и узнал адрес.

   — Удивительно, что она не потребовала денег.

   — Кто сказал, что не потребовала?

   — Постойте секундочку, — вмешалась Морган. — Мне нужна одежда. И этой юной даме тоже нужно что-нибудь. Я знаю, к Парксу за ее вещами вы не поедете, но у меня много одежды в коробках, там, в моем домике. Нельзя ли заехать туда вечером и прихватить что-нибудь для нас, если мы проведем здесь неделю или больше?

   Шелл задумался на секунду, взвешивая просьбу, затем помотал головой:

   — Не хочу подставляться. Я готов рискнуть и заехать к коронеру, потому что мне нужна информация, но не хочу сталкиваться с теми, кто ошивается у вашего домика. Кто-нибудь из нас купит вам вещи.

   На этом разговор был закончен, и вскоре мы встали из-за стола. Вопрос о том, заезжать к Морган или нет, был, однако, далеко не решен — я увидел, как Морган Шоу продолжает обрабатывать Шелла. Мы с Исабель сидели в гостиной, но слышали их разговор на кухне, где они вдвоем мыли и вытирали посуду.

   — Томас, я смотрю, у вас там лесок. Возьмите меня на прогулку и покажите вашу собственность.

   — Я туда никогда не хожу.

   — Никогда? Сегодня такой прекрасный день. Мне бы хотелось посмотреть ваше владение. С дороги нас не будет видно. Дом у вас довольно уединенный.

   — Я собирался поработать с бабочками.

   — Забудьте вы ненадолго о бабочках. Я ваша гостья. Я с ума сойду, если мне придется все время сидеть взаперти.

   Шелл ничего не ответил.

   — А за этим лесом можно увидеть пролив? — спросила Морган.

   — Наверное. Я там никогда не был. Диего вам скажет.

   — Диего занят. Я хочу, чтобы вы меня проводили.

   Я представил, как Шелл на кухне уперся взглядом в раковину. Если он что и ответил, мы не услышали, но чуть погодя Морган начала напевать мелодию, перешедшую в песню. Потом я услышал, что воду выключили, а задняя дверь открылась и закрылась. Я поднялся, подошел к кухонному окну и увидел Шелла и Морган Шоу — они направлялись по травке к тропинке, которая вела между деревьев.

   Пока я там стоял, в кухню вошел Антоний и остановился у окна — посмотреть, что это я там разглядываю.

   — Это босс? — спросил он. — Прогуливается по леску?

   — Можно и так сказать, — ответил я.

   — Если брать этих двоих, то и не поймешь, кто кидала, а кто лох.

   — Она его подцепила на крючок.

   — А может, он позволяет ей считать, что она его подцепила на крючок?

   — Или она позволяет ему считать, что он позволяет ей считать, что она подцепила его на крючок?

   — Любовь, — сказал Антоний. — Кидала настолько сходит с ума, что к тому времени, когда патрон попадает в патронник, ты не знаешь, то ли ты сделал, то ли тебя сделали.

   — Любовь? — переспросил я. — Ну это немного преждевременно.

   — Да назови это хоть хером собачьим.

   Когда он отвернулся от окна, у входа на кухню, прислонившись к косяку и сложив руки на груди, стояла Исабель. Интересно, подумал я, давно ли она там стоит и сколько слышала. Антоний подошел к столу и взял свою газету.

   — Пойду почитаю новости. — И он вышел, подняв руку с газетой. — Adiós, — добавил он и прошлепал по коридору мимо кабинета к своей комнате.

   Как только Антоний ушел, я сел с Исабель за кухонный стол и объяснил ей, в какую передрягу она попала — так, как мне это объяснил Шелл. Она уже сама неплохо разобралась в своем положении и понимала, что будет нелегко. Я сказал ей, что, по мнению Шелла, ей лучше всего уехать в Мексику и попытаться найти отца.

   — А вдруг он просто хочет отослать меня подальше от тебя? Ты не думаешь? — спросила она.

   — Что ты этим хочешь сказать?

   — Видел его лицо, когда ты появился из комнаты?

   — Да. Никогда об этом не размышлял. Он на меня возлагает большие надежды. Хочет, чтобы я поступил в колледж.

   — И не хочет, чтобы ты связывался с нелегалкой, — сказала она с саркастической улыбкой.

   — Я не думаю, что Шелл что-то имеет против тебя. Просто он, наверно, очень долго опекал меня, и ему трудно смириться с тем, что я повзрослел.

   — Creo que él tiene dificultad con que te vuelvas mejicano otra vez,[54] — сказала она.

   — С этим я согласен.

   — А что должна делать я, по-твоему?

   — Остаться со мной.

   — No es possible, en realidad.[55] А если бы я осталась, нам бы пришлось покинуть Лонг-Айленд и жить в другом месте.

   — Верно.

   — Не знаю, — проговорила Исабель, и я увидел, как она погрустнела.

   — Шелл сказал, ты можешь оставаться здесь, сколько хочешь. Нам не обязательно что-то решать сейчас. Может, если мы поразмыслим об этом несколько дней, что-нибудь придумаем.

   Она прикусила нижнюю губу и кивнула.

   — Слушай, — решил я сменить тему, — идем, покажу тебе что-то невероятное.

   Мы оба встали, я взял ее за руку и повел по коридору в Инсектарий. Когда мы подошли к двери, я велел ей закрыть глаза, и она закрыла.

   Доведя Исабель до середины комнаты, я разрешил ей открыть глаза.

   — Зри Инсектарий, — объявил я.

   Бабочки, словно по сигналу, вспорхнули и затанцевали. Исабель, нервно хихикая, развернулась, чтобы увидеть все помещение целиком.

   — Это все мистер Шелл сделал? — спросила она.

   Я кивнул.

   — Ну как, тебе нравится?

   — Не знаю.

   Она присела на краешек дивана, стреляя туда-сюда глазами.

   Я сел с другого конца.

   — Он говорит, что изучает бабочек, потому что они мастера обмана, но мне кажется, за этим скрывается нечто большее.

   Она кивнула, и я пожалел, что у меня нет камеры и я не могу запечатлеть это выражение очарованности на ее лице. Следующие несколько часов мы провели, делясь детскими воспоминаниями. Она росла в Сакатекасе, старом колониальном городке в высокогорье, где ее отец работал на серебряных рудниках. Мать, родом из Веракруса, была индианкой из племени уастеков,[56] в ее семье знали язык майя и говорили по-испански. Мы вспоминали родственников и игры, моле-поблано[57] и чилакилес,[58] я рассказывал ей о мужчинах с Пласа-Санта-Доминго, которые сочиняли любовные письма и завещания для неграмотных. Чем дольше мы говорили, тем сильнее захлестывали нас воспоминания.

   Когда пришло время покидать Инсектарий, я снова спросил Исабель, как ей здесь понравилось.

   — Una cárcelita muy preciosa,[59] — ответила она.

   Я был разочарован тем, что Инсектарий ей не понравился, но в то же время ее слова заронили в мою голову семя сомнения, и я не был уверен, что смогу смотреть на Инсектарий теми же глазами, что до разговора с ней.

ИСТИНА — ЭТО КРАСОТА

   Когда Шелл отложил в сторону гримерную коробочку, мы постарели лет на десять. У него теперь была эспаньолка и густые брови. Моя кожа стала почти совсем белой, на лице появились черные усы и очки с круглыми стеклами. Шелл сказал мне, что федеральные агенты обычно не носят ни усов, ни бороды, но нам придется рискнуть — запудрить мозги коронеру, чтобы он потом не мог вспомнить.

   Шелл считал, что самая важная часть любого костюма — это туфли, и у него было их множество, купленных за гроши у Армии спасения: так он добавлял необходимые штрихи к своему очередному ложному воплощению.

   — Федеральный агент — это тот же полицейский, только власти у него побольше, — сказал он.

   Имея это в виду, Шелл выбрал две пары простых черных туфель, на вид чуть обшарпанных, с сильно стертыми каблуками. Мы оделись в костюмы-тройки, дополнив наш облик фетровыми шляпами и просторными плащами.

   Шелл звался «агент Барлоу» — так было указано в украденном на Пенн-Стейшн документе. Я стал агентом Смитом. Окружной коронер, некто доктор Джеймс Кардифф, жил в милом старом двухэтажном доме у Мидл-Нек-роуд в городке Грейт-Нек. Мы прибыли в его дом точно во время обеда, как и планировал Шелл. Солнце уже зашло, и атмосфера была скорее зимняя, чем осенняя. В большинстве домов квартала горел свет, запах жареного лука висел в воздухе. Когда мы шли по дорожке к крыльцу, Шелл сказал мне:

   — Без любезностей. Смотри клиенту в глаза, словно подозреваешь его в чем-то.

   Я кивнул.

   Мы поднялись по ступенькам, и Шелл принялся настойчиво и громко стучать в дверь. Наконец появилась пухленькая женщина поздних средних лет, с седеющими волосами, внушительным двойным подбородком и в переднике. Увидев нас, она немного испугалась, но тут же собралась и спросила:

   — Чем могу вам помочь?

   Шелл мельком продемонстрировал документ и значок и тут же сунул их в карман.

   — ФБР, — сказал он. — Я — агент Барлоу, это агент Смит. — Я прикоснулся к полям моей шляпы, словно приветствуя женщину, но лицо мое осталось бесстрастным. — Нам нужно поговорить с доктором Кардиффом.

   — Прошу вас, входите, — сказала женщина и открыла дверь.

   Мы вошли в гостиную. Слева от нас располагалась столовая, где за столом сидели мальчик лет четырнадцати и мужчина — Кардифф, как догадался я. Джентльмен встал, положив салфетку на стол, и направился к нам. Он был коренастого сложения, с редеющими волосами, и шел какой-то нервной пружинящей походкой. Шелл снова представился, продемонстрировав документ, на этот раз медленнее, чтобы Кардифф мог хорошенько его разглядеть.

   — Чем могу вам помочь? — сказал он, пожимая руку Шеллу. — Всегда рад служить закону.

   Он потянулся было и ко мне за рукопожатием, но напрасно — я одарил его лишь взглядом.

   — Тут есть место, где мы бы могли поговорить конфиденциально? — спросил Шелл.

   Жена Кардиффа вернулась за обеденный стол, а сам он повел нас через весь дом в маленький кабинет, уставленный книжными шкафами. Когда мы вошли туда, он закрыл дверь и предложил нам сесть. Шелл и Кардифф уселись в кожаные кресла, я остался стоять чуть в стороне, но так, чтобы Кардифф видел, как я наблюдаю за ним.

   Нервная энергия — я уже обратил на нее внимание, проследив за походкой коронера, — теперь проявилась в движениях рук: он сцепил их, потом принялся потирать, потом стал сгибать пальцы, а потом начал заново этот бессознательный ритуал.

   Шелл одним пальцем сдвинул шляпу на затылок.

   — Мы проводим тайное расследование дела Барнса, — заявил он. — Вы знаете, о чем я говорю? Убийство Шарлотты Барнс.

   Кардифф кивнул.

   — Вы никому не должны говорить о нашем визите, — продолжил Шелл.

   — Конечно, джентльмены. Я буду нем как рыба.

   — Вы работали в этом деле, верно?

   — Неофициально.

   — Но вы подписывали свидетельство о смерти?

   — Нет. Вернее, я на нем расписался, но вскрытие делал другой человек.

   — Кажется, это не очень обычная процедура, — сказал Шелл, поднимая одну кустистую бровь.

   — Я — коронер. И в этом качестве я подписываю бумаги. Только и всего.

   — И кто же делал вскрытие?

   — Ну, обычно если есть сомнения в причине смерти, то тело осматриваю я, поскольку я, кроме всего, еще и лицензированный патологоанатом.

   — Но в этом случае вскрытие делали не вы?

   — Нет. Сверху распорядились, чтобы за вскрытием наблюдал специальный судебный эксперт.

   — И вы знаете, кто это был?

   — Ничего про них не знаю. Меня попросили взять выходной, когда проводилось вскрытие. Поначалу я подумал, что это сам Барнс нажимал кнопки — он ведь человек влиятельный. Но мне так кажется, его влияния как раз и не хватило против кого-то еще более влиятельного.

   — Сообщается, что девочка умерла от удушения.

   — Да, так сказано в заключении. Но, говоря по правде… это сомнительно.

   — Сомнительно? Что вы имеете в виду? — спросил я.

   Кардифф метнул взгляд на меня. Он теперь явно потел и потому провел рукой по лбу.

   — Я осмотрел тело девочки, когда оно поступило, — сказал он. — На горле не было никаких ссадин. Никаких травматических повреждений трахеи. Никаких типичных признаков удушения. Ничто не заставляло вести поиски в этом направлении. Напротив, девочка была бледной, кожа имела желтоватый оттенок, то есть признаки одновременно анемии и желтухи.

   — И никаких следов насилия? — спросил Шелл.

   — Единственный след, что я видел на ней, — колотая рана на сгибе левой руки. Вот здесь.

   Кардифф положил два пальца правой руки на сгиб левой — с противоположной стороны от локтя.

   — И каков характер этой раны? — поинтересовался Шелл.

   — Нанесена иглой большого диаметра. Я взял кровь на анализ, но потом поступило распоряжение все затормозить. Тогда-то у меня и возникли подозрения, что, возможно, тут заправляет делами вовсе и не Барнс. Но кровь у меня тем не менее была. Я дождался, пока патологоанатом не напишет отчет. Когда я прочел, что, по его мнению, причина смерти — удушение, то не мог в это поверить. Я сообщил своему начальству, что это невозможно, но начальник меня спросил: «Ты держишься за свою работу?» В наше время… вы же понимаете, как у нас делаются дела. Я не мог рисковать своей работой.

   — И поэтому вы решили не вмешиваться.

   — Не совсем. Всем остальным это, похоже, было безразлично, но я послал кровь в лабораторию под другим именем.

   — И что вы узнали?

   — Совершенно необычную вещь, — сказал коронер. — Я не могу быть стопроцентно уверен, потому что не исследовал внутренние органы, а теперь уже это невозможно, но мне кажется, что девочке сделали переливание крови. Я думаю, она умерла от плохого переливания крови.

   — Плохого? В каком смысле?

   — Я знаю, это может показаться безумием, потому что в остальном девочка казалась абсолютно здоровой. Я думаю, кто-то закачал в нее кровь не той группы. Все признаки налицо: свертывание, желтушность от дисфункции печени, бледность от недостатка кислорода — кровь не доносила его до клеток.

   — И что случается с человеком в подобных обстоятельствах?

   — Высокая температура, боли во всем теле, в разных органах. Не самая приятная смерть. Единственное, что противоречит моей теории, — это отсутствие другой крови в ее кровеносной системе. У нее кровь группы А с положительным резус-фактором. И хотя другая кровь была обнаружена анализом, идентифицировать ее оказалось невозможным. Да, конечно, у меня был только один образец и только один шанс для анализа. Будь у меня еще один шанс, может, я и определил бы, какая это кровь.

   — Сталкивались с чем-нибудь таким прежде? — спросил я.

   — Я слышал о случаях плохого переливания крови. Но такого никогда не видел.

   — Вы очень помогли нам, — сказал Шелл, поднимаясь с кресла. — Благодарим за информацию. Помните, что вы поклялись хранить наш разговор в тайне, кто бы ни спрашивал. Иными словами, мистер Кардифф, вы держитесь за свою работу?

   Кардифф энергично кивнул и рассмеялся, словно Шелл сказал что-то смешное. Но ни Шелл, ни я не изобразили даже тени улыбки, и коронер тут же посерьезнел.

   Когда мы вернулись в машину и выехали на дорогу, Шелл сказал мне:

   — У меня такое ощущение, что Господь в отместку за мою долгую карьеру мошенника решил устроить для меня какое-то космическое надувательство. Теперь у нас есть плохое переливание крови и заговор с целью сокрытия фактов. Никогда еще меня так не заботила Истина.

   — Истина — это красота. Так сказал Китс,[60] — сообщил я, сдирая фальшивые усы; очки, плащ и шляпу я уже зашвырнул на заднее сиденье.

   — Истину сильно переоценивают. А на самом деле это сплошной геморрой.

   Освободившись наконец от усов, я спросил:

   — А как насчет Исабель и меня?

   Я целый день ждал, что Шелл устроит мне нахлобучку, но напрасно. И по дороге к Кардиффу я ждал, что он коснется этого. Теперь, когда наша миссия завершилась, я был более чем готов ответить на его упреки.

   Шелл вздохнул и улыбнулся.

   — Диего, — сказал он, — ты хороший мальчик и хороший сын. Мне приходится доверяться твоему суждению на сей счет, но мне кажется, что с Исабель ты слишком уж спешишь. Спать в одной кровати у нас в доме? Ты знаешь, что это нехорошо. Зачем весь этот бурный роман в такой момент? Кто знает, что с ней случится. Может, ей придется вернуться в Мексику. И уж из штата Нью-Йорк точно придется убраться. А тебе ведь нужно еще работать и работать. Я многого жду от тебя.

   — Я думал, ты на меня разозлился сильнее.

   — Признаюсь, утром я был взбешен. Но в основном я волновался.

   — Исабель думает, это все из-за того, что она мексиканка.

   Он задумался на секунду, потом сказал:

   — Да, но по другим причинам, чем она, наверное, думает. Она, похоже, хорошая девочка. Очень умная, прелестно выглядит. Но я не хочу, чтобы ты попался в эту ловушку. Это слишком опасно.

   — В какую ловушку?

   — Ловушку своего прошлого.

   Мне не хватило мужества сказать Шеллу, что я подумывал о возвращении в Мексику, если это придется сделать Исабель. И без того слишком много свалилось на него. Поэтому я прикусил язык.

   — А вообще, — посоветовал он, — будь осторожен с женщинами. Среди них есть такие кидалы, что тебе и не снилось.

   — Это как? — спросил я.

   Он вытащил из кармана лист бумаги и протянул его мне.

   — Что это?

   — Список коробок, которые нужно привезти из домика Морган.

   Я было заулыбался, но он поднял руку:

   — Прошу, избавь меня от этого унижения.

ВЫГОДНАЯ СДЕЛКА

   В гуще деревьев у домика не было видно ни зги. Мы только что съехали с дороги. Шелл спрятал машину за живой изгородью чуть поодаль от шестого номера. Мы, спотыкаясь, шли сквозь мрак, стараясь не цепляться ногами за пеньки и не натыкаться на другие домики. Где-то высоко каждые полминуты ухала сова. Свой плащ я оставил в машине, и в костюме мне было холодно.

   — Кажется, это здесь, — сказал Шелл, зажигая спичку.

   В недолгом свете пламени мы увидели дорожку к дверям, а когда подошли к домику вплотную, Шелл зажег еще одну спичку — проверить, тот ли это номер.

   — Все верно, ты его нашел, — сказал я.

   Он засунул руку в карман и извлек оттуда ключ, который вручила Морган, потом открыл дверь, и мы вошли внутрь. От запаха сырости у меня перехватило дыхание, а в памяти возникло тело Шарлотты Барнс в полуразвалившемся сарае. Шелл зажег одну из свечей на столе, и ее свет изгнал из моей памяти тяжелые воспоминания.

   — Ты можешь себе представить, каково это — жить здесь, — произнес я, видя перед собой клубы собственного дыхания.

   — Мало того, услышав, что кто-то бродит под окном, ты забираешься в подпол.

   — Она изобретательная, это точно. Но она в придачу еще и… — Я подыскивал слово, которое выразило бы ее эксцентричный характер и звучало необидно.

   — …чокнутая? — помог мне Шелл и тихонько рассмеялся.

   — Вообще-то я думаю, что она очень милая, но вот ее пение… — Я покачал головой.

   — А вот мне пение нравится в ней больше всего. Список у тебя?

   Я протянул ему клочок бумаги, Шелл пробежал его глазами и покачал головой.

   — Коробка с джемпером-шотландкой. Боже, что это еще такое?

   Я пожал плечами.

   — Нет, я не собираюсь рыться в этих коробках, — отрезал он. — Мы в два приема отнесем в машину четыре коробки — и до свидания.

   Я схватил коробку, он тоже, и мы направились к двери. Когда мы возвращались к домику, то легко его нашли благодаря мерцанию свечи в окне. Шагая к машине и обратно, Шелл успел пересмотреть свое решение. Вернувшись в домик, он вытащил лист из кармана и взял со стола свечу, чтобы лучше видеть.

   — Ладно, может, нам и правда удастся найти что-нибудь из списка.

   Я встал в ожидании рядом со стопкой коробок. Наконец Шелл сказал:

   — Тут есть один пункт, который выглядит достаточно просто — коробка с черным платьем.

   Я приступил к делу — снимал коробки со стопки на пол, залезал внутрь и перебирал сложенную в них одежду. Я хотел попросить Шелла пододвинуть свечу поближе, когда снаружи раздался какой-то звук. Шелл оторвал взгляд от списка и повернул голову. Я замер. Секунду спустя незапертая дверь стала открываться. Первое, что я увидел, был ствол. Еще мгновение — и я понял, что это ствол автомата. Одетый в черное человек, державший оружие, выкрикнул:

   — Не двигаться!

   Прежде чем он успел полностью войти в комнату, Шелл отскочил в сторону и изо всех сил пнул по двери. Та ударила незнакомца в бок, и он рухнул на пол, оружие выпало из его рук. Шелл не стал терять времени и пнул упавшего по голове. Одновременно в домик попытался забраться еще один человек, который толкал дверь, заблокированную телом его упавшего товарища. Ему удалось приоткрыть дверь наполовину, и он начал поднимать пистолет, но тут Шелл сунул руку в карман, вытащил горсть какого-то вещества и бросил его в воздух. Порошок для осветительных вспышек. Человек с пистолетом собирался спустить курок, когда Шелл швырнул свечу в облако порошка. Послышался хлопок, а за ним — яркая вспышка взрыва. Второй человек отпрянул назад, пистолет выстрелил, пуля прошила потолок.

   — Быстро! — крикнул мне Шелл.

   Я в один прыжок преодолел расстояние до двери и выбежал за ним на улицу. По пути я пнул — на этот раз под ребра — автоматчика, который пытался подняться на колени. Снаружи второй человек, ослепленный вспышкой, яростно тер глаза. Он услышал, что мы пробегаем мимо, и выстрелил дважды — пули прошли высоко над нашими головами. Выскочив из дверей, мы обогнули домик и пустились бежать со всех ног.

   Бежали мы около минуты — к счастью, не врезавшись ни в одно дерево и не задев веток, потом что-то стукнуло меня сзади, и я упал. Сбил меня с ног Шелл.

   — Голову ниже, — прошептал он.

   И тут ударил шквал огня — автомат долго лаял без перерыва, пули обгрызали листву и ветки вокруг нас. Справа со стволов отлетели куски коры, взметнулись камни и комья земли.

   Огонь закончился — я был ошеломлен и весь дрожал. Шелл встал, подхватил меня под мышки и поднял. Он не произнес ни слова, но я все равно инстинктивно побежал. Я не видел ничего. Ветки хлестали меня по лицу, несколько раз я оступался и чуть не падал. Мы пробежали еще ярдов двадцать, когда снова послышалась очередь. Шеллу уже не нужно было ронять меня на землю. Мы упали, а стрелок на сей раз целился еще дальше, вправо от нас. Когда огонь прекратился, в наступившей резкой тишине я услышал вдалеке шаги — они приближались к нам по опавшей листве.

   Потом раздался голос. Но прозвучал он не у нас за спиной, а справа от нас.

   — Скорее, они идут, — проговорил голос. И пару мгновений спустя: — Давай сюда, — на сей раз еще правее.

   Когда снова залаял автомат, я понял, что голос принадлежал Шеллу — он чревовещал, пытаясь сбить с толку наших преследователей; классическая техника сеанса. Стрельба прекратилась, и мы услышали, как люди прошли всего ярдах в десяти от нас в том направлении, откуда звучал голос Шелла. Еще минуты две-три — и мы снова услышали очередь, но на сей раз вдалеке. Повсюду пахло порохом.

   Шелл похлопал меня по плечу, и мы поднялись. Он прошептал: «Не беги». Мы двинулись в направлении нашей спрятанной машины, шагая осторожно, стараясь не производить шума. Потом вдалеке раздался одиночный пистолетный выстрел, и я представил себе мертвого енота или оленя. Поиски дороги в темноте были сплошным кошмаром, и лишь благодаря везению нам все же удалось найти «корд».

   Когда мы сели в машину, Шелл сказал:

   — Как только я заведу движок, они понесутся сюда, так что держи голову пониже.

   Когда двигатель заработал, мне показалось, что он еще никогда так не грохотал. Не включая фар, Шелл выехал из кустов, развернул машину и нажал педаль газа. Мы так резко выехали на дорогу, что было мгновение, когда мне казалось: «корд» вот-вот перевернется.

   В нескольких ярдах на левой стороне дороги мы увидели их машину. Шелл остановился, нагнулся и откуда-то из нижней части брюк вытащил выкидной нож. Он нажал крохотную пружинку где-то сбоку, и из корпуса выскочило длинное лезвие.

   — Только быстрее, — сказал он. — Коли им покрышку.

   Я схватил нож, выскочил из «корда», через мгновение оказался у их машины и вонзил лезвие в правую переднюю покрышку. Струя воздуха с шипением устремилась наружу. Шелл нажал на газ в тот момент, когда я запрыгнул в машину, и мы рванулись с места так, что шины завизжали.

   Когда я отдавал нож Шеллу, меня била дрожь. Он убрал лезвие, уперев его себе в ногу:

   — Вот как я чуть не погиб из-за джемпера-шотландки, — сказал он, включая наконец фары.

   — Значит так: за мной гнались на берегу, какая-то тварь измолотила меня в доме Паркса, а теперь меня чуть не пристрелили, — сказал я. — А нам за это даже не платят.

   — Да уж, выгодная сделка, ничего не скажешь.

   — Кто, по-твоему, были эти типы?

   — Понятия не имею. Все это дело настолько… Я и слова-то нужного не подберу. Мне уже кажется, что та девочка в стекле, с которой все началось, была не настоящим призраком.

   — Девочка-призрак — в это как раз поверить легче всего.

   Добравшись до дома, мы обнаружили в гостиной Антония, развлекающего Исабель и Морган историями из жизни бродячего цирка. В воздухе висело облако табачного дыма, а на столе стояла бутылка виски.

   — Ну и как коронер? — спросил Антоний.

   Шелл, не отвечая, прошел на кухню.

   — Малыш? — обратился Антоний ко мне.

   Я махнул рукой, отметая вопрос, и взял одну сигарету из его пачки. Силач посмотрел так, будто собирался что-то сказать, но, видимо, по моему лицу понял, что мне эта сигарета необходима, — и без лишних вопросов передал мне зажигалку. Шелл вернулся из кухни со стаканом и налил себе большую порцию виски. Даже не сев, он сделал большой глоток, проглотив четверть налитого.

   — Вы нашли мою пеструю накидку? — спросила Морган.

   Шелл сел напротив нее.

   — Не знаю, привезли ли мы пеструю накидку или джемпер-шотландку, — ответил он. — А вот свинцом нас чуть не начинили.

   — У коронера? — спросил Антоний.

   — Нет, — сказал я. — В лесу, у домика Морган.

   — Не может быть, — сказала она.

   Шелл кивнул, подтверждая мои слова, и, прихлебывая виски, рассказал о том, что случилось в двух домах, где мы побывали этим вечером.

   — Жаль, что меня не было с вами, — расстроился Антоний.

   — Нас таких двое, которым жаль, — сказал Шелл и посмотрел на Морган. — Те ваши знакомые из города, о которых вы мне сегодня рассказывали, это случайно были не они?

   — Не знаю. Как они выглядели?

   — Два типа в темных костюмах, шляпах, пальцы так и тянутся к спусковому крючку. А вот чтобы лица разглядеть — на это у нас времени не было.

   Морган покачала головой и пожала плечами.

ВОЗЬМИ ЭТО

   Я стоял в домике номер шесть, горела свеча, и тени устраивали безумную пляску на стенах. Человек в черном костюме поднял автомат и приставил к моей груди. «Ну, где эта долбаная пестрая накидка?» — спросил он. «Не знаю!» — заорал я. Он спустил курок. Я зажмурился в ожидании громкого автоматного лая и боли от горячего свинца, разливающейся по телу. Но вместо этого услышал телефонный звонок, открыл глаза, увидел темную гостиную и сел на диване. Прошла секунда-другая, прежде чем в голове у меня прояснилось, и тогда я понял, что звонит телефон в кабинете. Я не знал, который час, но утро еще не наступило. Я поднялся на ноги и побежал в кабинет через кухню.

   Я не знал, давно ли звонит телефон, и предполагал, что трубку могут повесить, прежде чем я добегу до телефона. Когда я наконец ответил, на том конце спросили:

   — Шелл?

   Мне понадобилась секунда-другая, чтобы по интонации понять: звонит Барнс.

   — Шелл, это вы? — переспросил он.

   Мне хватило ума заговорить голосом Онду.

   — Минутку, сэр, сейчас позову мистера Шелла, — сказал я и, положив трубку, отправился в Инсектарий.

   Включив свет, я с удивлением обнаружил, что на диване Шелла нет. Я принялся проверять другие комнаты, включая и выключая в них свет. Наконец я сдался, направился к дверям спальни Шелла, постучал и услышал из-за двери его голос:

   — Что?

   — Барнс звонит.

   Я услышал скрип пружин — Шелл поднимался с кровати. Несколько секунд спустя он появился в дверях, запахивая на себе халат. Проходя мимо, он скользнул по мне взглядом, и я не смог сдержать улыбку. Он прошел по коридору в кабинет, оставив приоткрытой дверь в свою спальню: там, в темноте, светилось бледное тело Морган Шоу. Она спала абсолютно голой поверх одеяла, волосы разметались вокруг головы, как ореол из солнечного света. Это мимолетное видение обожгло мои глаза, и я, отведя взгляд, быстро закрыл дверь.

   Телефонный разговор продолжался не меньше пяти минут. С того места в кухне, где я ждал, до меня доносилось тихое бормотание Шелла, но разобрать слов я не мог. Наконец трубку положили, и появился Шелл. Сев напротив меня, он сказал:

   — Барнс просит о сеансе.

   — И что ты ему сказал?

   — Сказал, что мы приедем.

   — Он не объяснил, зачем это ему?

   — Он считает, что если мы вступим в контакт с мертвецами, они расскажут нам, кто убил его дочь и Паркса. По его словам, он видел тело своей дочери и не верит в версию удушения. Барнс считает, что Керн невиновен. Все его обращения к властям с просьбой о новом расследовании безуспешны.

   — Мы сильно рискуем, если поедем туда.

   — Он мне обещал, что не будет никаких полицейских. А я просил его пригласить всех людей из того списка, что он мне дал.

   — Ты по-прежнему думаешь, что это сделал кто-то, известный ему?

   — Необязательно. Но мне хотелось бы увидеть их реакцию.

   — Когда?

   — Завтра вечером… или уже, можно сказать, сегодня. — Шелл взглянул на часы над раковиной, показывавшие два. — Нужно хорошо выспаться, — добавил он. — Нам надо многое успеть. Все должно пройти безупречно.

   — А что случилось с диваном? — спросил я. — Слишком много клопов?

   Шелл добрых секунд тридцать поедал меня взглядом, и я не мог сказать, то ли ему понравилась моя шутка, то ли он сердится на меня, то ли обиделся. Когда он наконец открыл рот, оттуда вылетела бледная полупрозрачная бабочка тутового шелкопряда и, кружа в воздухе, полетела к свету. Шелл встал и пошел к дверям.

   — Спокойной ночи, — сказал он, когда повернулся ко мне спиной.

   Выходя, он выключил свет, и я остался сидеть в темноте. Яркий мотылек трижды облетел комнату неровными кругами и наконец опустился на мои волосы.

   Я поднялся, но пошел не в гостиную, на диван, а в свою комнату. Когда я забрался в кровать к Исабель, она проснулась. Достаточно сказать, что пожелание Шелла насчет спокойной ночи не исполнилось, но когда мы успокоились и улеглись, положив головы на одну подушку, Исабель сказала:

   — Тебя сегодня чуть не убили, когда ты ходил в тот дом.

   — Я пытаюсь забыть об этом.

   — А ты не думал, что удача отвернулась от вас, потому что ваши дела — это насмешка над мертвыми?

   — Я никогда не считал, что это насмешка. И потом, какая мертвецам разница, если уж они мертвы?

   — Твой мистер Шелл научил тебя сомневаться в силе мертвых?

   — Понимаешь, он не верит в призраков, если ты об этом. И его доводы очень убедительны.

   — Но разве он не видел призрака девочки? Разве не из-за него вы оказались втянутыми в эту историю?

   — Твоя правда… А ты веришь в призраков?

   — ¡Claro![61]

   — Видела хоть одного?

   — Нет.

   — Значит, ты веришь только потому, что хочешь верить, или тебя так воспитали?

   — No seas tan condescendiente,[62] — сказала она. — Когда мне было пять лет, как-то раз в воскресенье ко мне пришел отец и сказал: «Идем, покажу тебе кое-что». — «Что?» — спросила я. «Это поможет тебе в жизни», — ответил он, взял меня за руку и повел из дома. Мы прошли через весь город, потом пересекли луг и поднялись на большой холм, размером почти с гору, который нависает над жителями городка. «Куда мы идем?» — спросила я. «На рудник», — ответил он. Я знала, что он работает на серебряном руднике, но сама там никогда не была.

   В воскресенье на руднике не было рабочих, только охранник. Он сидел в кресле-качалке на крылечке управления и крепко спал. Отец разбудил его и сказал, что мы прогуляемся по руднику. Охранник улыбнулся и кивнул. «Хочешь показать ей номер три?» — спросил он. Отец кивнул. «Я только в прошлом месяце водил туда сына», — сказал охранник, вручая нам шлем и фонарь.

   Несколько минут спустя мы стояли перед отверстием в земле — входом на рудник, укрепленным бревнами. Когда мы вошли внутрь, я увидела рельсы и несколько вагончиков, но отец сказал, что мы пойдем пешком. Перед собой он держал фонарь, а шлем, который оказался великоват для моей головы, надел на меня. Мы углублялись под землю, словно нас проглатывала огромная змея. Вдруг отец заговорил: «Несколько лет назад тут, в туннеле номер три, нашли очень богатую жилу. Все были счастливы. Туда отправили пятерых, и они стали разрабатывать жилу — чистейшее серебро, и так много!»

   Он говорил, а мы продолжали спуск. Воздух был уже разреженным, и стало очень тепло. Но мы все шли и шли. Когда мы добрались до места, где основной туннель раздваивался, отец взял вправо. Затем были все новые развилки, и скоро я поняла, что одна никогда бы уже не нашла пути назад. «Как-то раз, когда в третьем туннеле работали пятеро, — сказал отец, — случился страшный обвал. Какая-то подвижка в земле. И сотни тонн породы и земли обвалились в туннель. Обвал был слишком велик — мы к ним никак не смогли бы пробиться. Мы кричали — думали, они услышат нас по ту сторону завала, но никто не откликнулся — ни слова в ответ, ни шепотка. Все погибли».

   Наконец мы свернули в какой-то туннель в стене основного. Но он резко кончился, и когда мой отец поднял фонарь, я увидела, что дальше проход завален большими камнями. «Подойди, — сказал он, — и приложи ухо к камням». Я сразу же услышала звук, который, казалось, исходил из этой груды камней. Это был звук множества голосов — они кричали, взывали о помощи. Слов я не могла разобрать, но звук был такой безумный и пугающий, что долго слушать я не могла, потому что от этих жалобных воплей сердце у меня леденело. «Они знают, что мы здесь», — сказал отец, и звук голосов стал громче — мы слышали их, даже отойдя от завала.

   «Некоторые говорят, что это журчание подводной реки, другие — что это вой ветра, задувающего в шахту через какую-то дыру, — продолжил он. — Но я-то знаю, что это голоса призраков. Это кричат духи погибших шахтеров. Те, кто работает здесь поблизости, приносят с собой затычки для ушей, чтобы не слышать криков мертвецов». — «А почему они кричат?» — «Они сердятся оттого, что умерли. Владелец шахты знает, что здесь много серебра, но не позволяет разрабатывать жилу заново, потому что боится, как бы призраки не овладели всей шахтой». — «Почему ты привел меня сюда?». — «Ты должна знать, что есть такие вещи. Это значит, что ты теперь знаешь что-то важное о жизни». Я совершенно не поняла, что отец хотел сказать, решила, что он хочет меня напугать, и если так, то ему это удалось.

   Вечером того дня я рассказала матери о нашем путешествии на шахту. «Призраки так несчастны, оттого что умерли», — сказала я ей. «Глупости, — ответила она. — Умирать тяжело, но если уж это случилось, то какое тут может быть несчастье для мертвеца… Есть только одна причина, по которой мертвецы возвращаются. Они возвращаются, чтобы наставлять живых».

   — Но все равно, звук по ту сторону завала мог быть журчанием воды или свистом ветра в туннеле, ведущем на поверхность, — возразил я.

   Исабель легко положила руку мне на грудь.

   — Постой, — сказала она. — Это еще не все. В ту ночь мне приснился страшный сон. За мной гналось какое-то неизвестное зло. Единственное, что я помню четко, так это мою недавно умершую бабушку. Она возникла в моем сне в виде призрака, лицо было искажено от боли, как когда она лежала в гробу. Она крикнула: «Возьми это!» — и бросила мне серебряный подсвечник. Я проснулась и поняла, что этот сон навеяли голоса в шахте. И хотя мне было всего пять лет, бабушку из сна я запомнила навсегда… Два года спустя шахту купил один богач. Он уволил всех, кто там работал, включая и моего отца. Нового владельца предупредили о туннеле номер три, но он сказал, что против всяких суеверий. Узнав о богатой серебряной жиле, он приказал своим новым рабочим отрыть этот туннель. Они разбирали завал, а голоса мертвых шахтеров звучали все сильнее, и наконец их можно было слышать даже у входа в рудник. Но хозяин все же требовал копать дальше. Когда завал разобрали и нашли останки мертвых шахтеров, новые рабочие внезапно умерли — все восемь человек.

   — Проклятие?

   — Нет. Ядовитый газ из земли. Потом уже обнаружили, что первоначальный обвал и был вызван взрывом этого газа. Моя мать была права — духи пытались предупредить шахтеров, что нельзя разбирать завал. Когда газ был обнаружен и шахту проветрили, голоса духов замолкли, и больше их никто никогда не слышал.

   — Даже не знаю… История хорошая, но разве она доказывает, что призраки существуют?

   — И еще одно, — добавила Исабель. — В тот вечер, когда ты пришел спасать меня в особняке и эта тварь дралась в коридоре с мистером Клеопатрой, я знала, что призрак может убить вас, и мне так хотелось вам помочь. Я оглядела темную комнату в поисках какого-нибудь оружия. Потом я услышала голос своей бабушки: «Возьми это!» — и вспомнила про тяжелый серебряный подсвечник, который стоял в комнате на каминной полке. Им-то я и ударила демона по голове.

ПОСРЕДСТВОМ ТВОЕГО УМЕНИЯ

   Уже стемнело, когда Антоний припарковал нашу машину в ряду других на «ватрушке» у дома Барнса. Судя по немалому числу машин и отсутствию — насколько мы могли видеть — полиции, Барнс, казалось, держал слово. Антоний в своей шоферской униформе выбрался из машины и пошел открывать дверь для Шелла и меня. После этого он извлек из багажника большой дорожный чемодан со всевозможным реквизитом, необходимым для сеанса, и мы неторопливо, размеренным шагом направились к ступенькам, ведущим в дом. После Паркса у нас не было работы, и оттого, что мы снова были в деле, настроение улучшилось. Прежде чем начать подъем по ступенькам, я в последний раз поправил свой тюрбан.

   Барнс встретил нас в коридоре. Выглядел он еще более изможденным, чем прежде, словно постарел лет на двадцать со дня нашей последней встречи. Он подошел к Шеллу с рукой, протянутой для пожатия, но тут вперед выступил я.

   — Мистер Барнс, не сочтите это за обиду, но мистер Шелл попросил меня провести за него все переговоры. Сам он сможет общаться только после сеанса. Он приуготовляет себя, чтобы войти в медиумический транс глубже, чем когда-либо прежде.

   Барнса поначалу, казалось, разочаровала перспектива общения со мной, но когда я продолжил объяснения, страхи его вроде бы улетучились.

   — Сегодня будет очень трудный и до известной степени опасный рейд в потусторонний мир, и мистер Шелл начал готовиться с самого утра, проходя через различные уровни концентрации и сознания, чтобы достичь квинтэссенции потустороннего подобия.

   Последняя фраза заставила Барнса отпрянуть, словно он испугался, что своим вмешательством, возможно, уже нарушил приуготовления великого человека. Шелл между тем вошел в роль: глаза его были закрыты, веки время от времени вспархивали, кадык подрагивал, руки с широко расставленными пальцами он держал перед собой. Перед тем как выйти из машины, он специально растрепал волосы, придав себе вид человека, находящегося во власти демонов.

   — Я пригласил всех, кто был в списке, как просил мистер Шелл, — сказал Барнс. — Всех, кроме несчастного Паркса, конечно.

   — Мистер Шелл просил меня выразить вам его соболезнования в связи со внезапной трагической кончиной вашего друга, последовавшей сразу же за потерей вами дочери.

   Барнс ничего не сказал, даже глазом не моргнул — он смотрел куда-то вдаль перед собой, словно оглушенный мыслью о том, что ему пришлось пережить. И только появление жены вернуло его к жизни. Она подошла к нему и взяла под руку. Миссис Барнс выглядела не лучше мужа. Ее волосы, прежде черные, совершенно поседели за те несколько дней, что прошли со дня нашей первой встречи. Я чуть поклонился, увидев ее, а Барнс объяснил, что происходит с Шеллом.

   — Если вы соберете вместе ваших гостей, — сказал я, — то мы с мистером Клеопатрой приступим к подготовке, а когда закончим, я приведу туда мистера Шелла.

   — Отлично, — сказал Барнс. — Ступайте за мной. Сеанс будет в столовой — там есть большой стол, за которым уместятся все.

   Мистер Барнс отправился за остальными, а я пошел за ним по коридору, оглянувшись мельком на Антония — тот поднял чемодан, который перед этим ненадолго поставил на пол, и последовал за нами. Когда мы добрались до столовой, там уже находились несколько человек. Помещение было просторным: в центре стоял стол, за которым легко могла уместиться дюжина человек. Мужчины и женщины были одеты в вечерние наряды. Я пробежался взглядом по лицам, пытаясь запомнить их.

   Я услышал, как пожилая женщина в синем шифоновом платье прошептала своему спутнику: «Поглядишь на этих дикарей — сразу видно, что они разговаривают с мертвыми». «Дикарь» — так меня еще не называли на сеансах, но это словечко вызвало у меня только улыбку.

   Я решил, что Шелл должен сидеть в центре левой стороны стола, и жестом велел Антонию положить чемодан на пол в нескольких футах за стулом босса. Он начал открывать чемодан. Я достал оттуда канделябр и свечу — на сеансе она должна была стоять посередине стола. После этого Антоний достал пюпитр с телескопическими ножками и небольшую складную подставку. Мы поставили их у стены столовой, противоположной входу, в нескольких футах от кромки стола.

   На пюпитр Антоний положил белый лист бумаги, а перед пюпитром я расположил подставку, установив по ее сторонам две свечи, чтобы бумага была видна всем сидящим за столом. В последнюю очередь заняли свои места две курильницы — мы закрепили их на стуле, на который должен был сесть Шелл, так, чтобы они возвышались над спинкой. Сделав это, я наполнил их палочками сандалового дерева.

   Наконец зажгли свечу в центре стола и две курильницы, от которых пополз вверх дымок и стал распространяться по комнате. Тогда я начал рассаживать людей. На мгновение я поднес руку ко лбу, словно получая сигнал из мира духов, а затем, шепча «да» или «понимаю», стал выискивать гостей по одному и сажать на места, предназначенные им невидимыми сущностями. Именно в эти мгновения я узнавал их имена и делал для себя заметки на память, кто есть кто. Согласно указанию Шелла, двух старейших гостей я посадил по сторонам от него. Немногие пожимали мою протянутую руку, но один джентльмен сунул мне доллар, когда я показал ему его место. Стул напротив Шелла был предназначен для его верного слуги Онду.

   Когда Барнсы и все гости были рассажены, я подошел к мистеру Барнсу, поклонился и сказал, что сейчас приведу мистера Шелла. Когда я вышел из комнаты, Антоний погасил свет. Шелл бродил по коридору, как лунатик, его мотало от стены к стене — в общем, он глубоко погрузился в медиумический транс. Я взял Шелла под руку, и он прошептал:

   — Ну, как я выгляжу?

   Волосы у него были растрепаны больше обычного, глаза закатились.

   — Так, словно ты бежал из приюта «Бескорыстный спаситель».

   — Прекрасно, — улыбнулся он.

   Я чувствовал, как его наполняет радость от того, что он снова занят делом.

   Мы вошли в столовую. Антоний, словно караульный, уже занял место у двери и закрыл ее за нами. При виде Шелла друзья Барнса приглушенно завздыхали. Я провел Шелла на его место и помог сесть, стараясь не вдыхать сильнодействующий дым из курильниц. Прежде чем сесть самому, я подошел к пюпитру и зажег перед ним две свечи. Не успел я расположиться за столом, как Шелл задергался в судорогах.

   Мы разогрели присутствующих кое-какими предварительными эффектами — мотылек изо рта, мое постукивание большим пальцем ноги снизу по столешнице, голоса то в одном, то в другом углу, две-три вспышки осветительного порошка. Собравшиеся пришли в нервное возбуждение и преисполнились ожидания, джентльмены еле сохраняли свой высокомерный вид, женщины еле дышали. Когда Шелла проняла такая сильная дрожь, что он готов был чуть ли не взорваться, рот его открылся и раздался вибрирующий голос. Казалось, не он произносит слова, а они срываются с его языка:

   — Мы вызываем тебя, Шарлотта Барнс. Мы умоляем тебя пройти по юдоли слез, пересечь зияющую пропасть и помочь нам узнать, как ты ушла в мир иной.

   Миссис Барнс, сидевшая справа от Шелла, зарыдала. У ее мужа вид был такой, будто он сейчас рассыплется в прах. Джентльмен, которого я запомнил как мистера Трамболла, протер высокий лоб платком, а старуха в синем шифоновом платье, миссис Чарльз, нервно двигала губами, словно посылая изящные поцелуи чему-то невидимому. Справа от меня доктор Гривс, семейный врач, подозрительно следил за происходящим из-за толстых стекол очков.

   — Мы просим тебя, Шарлотта Барнс, приложи свое умение и назови своего убийцу, — нараспев проговорил Шелл. — Явись и покажи нам, кто отнял у тебя жизнь.

   — Нелепица, — вставил Коллинз, господин с отвислыми черными усами и бровями, сросшимися на переносице.

   — Прошу вас воздержаться от разговоров, — сказал я, и Коллинз, вместо того чтобы оскорбиться, неожиданно затих.

   В комнате теперь слышался голос ребенка. Поначалу это было лишь неразборчивое бормотание, но вскоре стало слышно, как голос девочки напевает «Был ягненочек у Мэри».[63] Дул ветерок — все сильнее и сильнее, — и голос колебался. К счастью, никто, похоже, не замечал, что источник ветра — то самое место, где в тени стоит Антоний.

   — Дитя явилось, — провозгласил Шелл, и в его дьявольском голосе послышалось торжество.

   — Боже мой, — визгливо сказала миссис Барнс— Нет, вы посмотрите на картину.

   Все перевели взгляд на пюпитр, где линия за линией стал проявляться рисунок.

   — Это невозможно… — сказала самая старая женщина, сидящая слева от Шелла.

   Но это происходило. Фигура возникала постепенно, отдельными штрихами, словно кто-то невидимый стоял перед пюпитром с карандашом и рисовал. Это явно был портрет мужчины, но черты его еще не проявились в достаточной мере.

   — Кто это? — воскликнул Барнс. — Шарлотта, кто это?

   Пламя в центре стола взорвалось глухим хлопком, искры разлетелись во все стороны. Внимание всех было привлечено на несколько секунд к этому новому явлению, а когда все снова повернули головы к рисунку, мы увидели почти завершенное изображение уродливой головы и злобные очертания того призрака, с которым несколько дней назад сражался Антоний.

   — Это демон, — сказал Трамболл.

   — Гарольд, это фигура из ее рисунков, — сказала миссис Барнс. — Фигура, которая появлялась здесь перед похищением Шарлотты.

   — Да, но кто это? — Вопрос Барнса был адресован в равной мере темноте, жене и всем собравшимся. — Шелл, спросите ее имя.

   — Что еще ты можешь сказать нам об этом ужасе? — спросил Шелл.

   Мои глаза расширились, а когда другие увидели выражение моего лица, то посмотрели в ту же сторону, что и я. За стулом Шелла в клубах благовонного дыма появился призрак Шарлотты Барнс. Волосы у нее кудрявились — такими они были, когда девочка лежала мертвая в лесном домике, — а щеки отливали странным восковым блеском.

   Мистер Галлард соскользнул на пол со стула, а голова его жены с глухим стуком упала на столешницу. Трамболл хотел было поднять миссис Галлард, но я резким шепотом потребовал от него оставаться на месте.

   Призрак Шарлотты Барнс обвел всех присутствующих ледяным взглядом. Хрипловатое громкое дыхание вырывалось изо рта миссис Барнс, она держалась руками за грудь.

   — Убивший меня — среди вас, — сказал дух высоким, дрожащим голосом. — Отомстите за меня.

   Миссис Барнс ухватила себя за горло руками, а потом безвольно распростерлась на стуле.

   — Хелен, — выкрикнул ее муж, протягивая одну руку к ней, а другую — к призраку.

   Доктор, сидевший рядом со мной, завопил: «Миссис Барнс!» — встал и начал обходить стол. Я в последнюю секунду успел выкинуть носок ботинка между ножками стула, подцепил доктора за щиколотку, и он рухнул на пол. Перед тем как исчезнуть, Шарлотта бросила что-то, ударившееся о столешницу с вполне материальным стуком.

   — Включите свет! — прокричал Барнс.

   Антоний так и сделал, и неожиданно загорелся свет, на мгновение ослепив всех. Комната наполнилась рыданиями, вздохами, приглушенными замечаниями гостей. Когда все снова посмотрели туда, где только что была девочка, то уже ничего не увидели, а голова Шелла неподвижно покоилась на столе.

ЭТО ВСЕ ВРАНЬЕ

   Доктор Гривс сумел наконец подняться с пола. К этому времени Хелен Барнс уже пришла в себя, и, когда доктор продолжил обходить стол и прошел мимо нее, я решил, что он направляется к Шеллу — посмотреть, нельзя ли помочь ему. Ничего подобного. Вместо этого доктор опустился на колени и заглянул под стол, явно полагая, что дух Шарлотты Барнс был самозванцем и теперь просто спрятался, выжидая момента, чтобы незаметно ускользнуть из комнаты. В это время пришел в себя Шелл: вид у него был такой, словно его пропустили через мельничные жернова. Шелл явно не понимал, где он, а увидев Гривса на полу у своих ног, сказал:

   — Прошу прощения, сэр?

   Гривс поднялся:

   — Умелый трюк, мистер… Как, вы говорите, вас зовут?

   Шелл назвал себя.

   — Да-да, все это забавно, но полное вранье. Неужели у вас нет никаких представлений о порядочности? У людей горе, а вы разыгрываете перед ними такие сценки… Позор!

   — Адам, прошу вас, дайте мистеру Шеллу перевести дыхание. Ему только что здорово досталось, — вмешался Барнс, который теперь выглядел лучше, чем прежде.

   — Гарольд, — заявил Гривс, — это все вранье.

   Миссис Барнс поднялась, опираясь о стол, и побрела туда, где сидел Шелл.

   — Доктор, если вы не можете уважать таланты этого великого человека, то, по крайней мере, не травите его, после того как он оказал нам такую услугу. — Она положила руку на плечо Шелла и сказала: — Спасибо.

   Шелл потрепал ее по руке.

   — Я знаю, как тяжело вам, вероятно, было видеть все это, — сказал он.

   — Такую услугу… — вполголоса произнес Гривс и отошел в сторону.

   Антоний дал нюхательной соли Галлардам, к которым понемногу возвращалось сознание. Трамболл встал, наклонился над столом и взял какой-то маленький предмет.

   — Смотрите, — сказал он, — вот что бросила девочка.

   Он поднял предмет повыше, чтобы его могли видеть все. Это был синий карандаш. Все разом повернулись к картине на пюпитре — материальному доказательству того, что девочка являлась в столовую. Миссис Чарльз в сопровождении мистера Коллинза и нескольких других пересекла комнату, направляясь к изображению странной фигуры. Они задули свечи, сняли с пюпитра лист бумаги и, собравшись в кружок, принялись разглядывать рисунок.

   Барнс подошел к маленькому бару в углу и налил Шеллу виски. Он возвращался к столу, когда раздался высокий визг миссис Чарльз. Это произошло так внезапно, что Барнс испугался и выронил стакан. Он разразился проклятиями — я и не предполагал, что он способен изрыгать такие ругательства.

   — Боже милостивый, Маргарет, — завопил он. — Что это с вами?

   Миссис Чарльз повернулась, держа снятый с пюпитра рисунок, и продемонстрировала его Барнсу и всем остальным.

   — Рисунок, — сказала она. — Он исчез.

   — Прямо на наших глазах, — добавил Коллинз.

   На большом листе недавно было изображение призрака, а теперь бумага стала совершенно чистой.

   — Он не мог остаться, — сказал Шелл, вставая. — Шарлотта сделала все, что смогла, но мир духов уничтожил ее усилия.

   Услышав это, доктор покачал головой и вышел из комнаты. Остальные погрузились в трепетное молчание. Мы с Антонием позволили себе минуту-другую почтительного бездействия, а потом принялись быстро собирать наш реквизит и складывать его в чемодан. Шелл в это время говорил Гарольду и Хелен Барнс, что позвонит им на следующий день, — нужно, мол, подробнее обсудить случившееся. Было ясно, что те хотят безотлагательно поговорить о событиях этого вечера, но Шелл заметил, что важно сначала все хорошенько осмыслить — сосредоточиться на поступках и словах умершей девочки.

   — Возможно, мы упустим важные подсказки, если бросимся выносить суждения сразу же, — объяснил он.

   Оба, пусть и неохотно, но согласились.

   Мы с Антонием закрыли чемодан и через десять минут были готовы к уходу. Шелл обошел гостей и каждому пожал руку. У всех, даже у Галлардов, нашлись только хвалебные слова в его адрес и благодарности за пережитое. Старая карга, сидевшая во время сеанса рядом с Шеллом, поблагодарила даже меня, чуть кивнув и назвав меня «мистер Фондю».

   Затем мы выстроились в нашу парадную колонну — Шелл впереди, Антоний с чемоданом позади. Мы прошли неторопливым церемониальным шагом через столовую, по коридору и к парадной двери. По пути мы встретили доктора, который стоял у стены в коридоре и курил сигару.

   — Добрый вечер, доктор Гривс, — поприветствовал его Шелл и протянул руку.

   — Идите-идите, — процедил Гривс, — мне нечего вам сказать.

   Шелл убрал руку, и мы пошли дальше.

   Отъехав мили две от особняка Барнса, Антоний свернул на парковку у бакалейного магазина и, обогнув здание, остановился. Мы все вышли и быстро направились к багажнику «корда», откуда извлекли чемодан. Аккуратно положив его на землю, Антоний расстегнул застежки и поднял крышку. Шелл протянул руку и вытащил пюпитр, складной столик, свечи и все остальное, передавая вещи мне одну за другой.

   Когда чемодан опустел, Шелл вытащил свой нож. Выпустив лезвие, он провел его кончиком вдоль дна чемодана. Секунду спустя то, что казалось дном, повернулось, словно обложка книги, и нашим взорам предстало второе дно. Там, неимоверно скрюченная, лежала Вонда, каучуковая дама. Она была похожа на женщину, попавшую под дорожный каток.

   Антоний наклонился и поднял скрюченное тело, держа Вонду, как держат ребенка. Поначалу очень медленно, потом все быстрее она начала разворачиваться, словно сложенный лист бумаги опустили в чашу с водой. Пока происходила эта удивительная трансформация, мы с Шеллом водрузили на место второе дно и начали складывать реквизит обратно в чемодан.

   Вонда, как бабочка, что рождается из куколки, превратилась на руках Антония в хрупкую, но вполне нормальную женщину. Как только метаморфоза совершилась, она сказала.

   — Спасибо, Генри, теперь ты можешь меня поставить.

   Когда ноги Вонды коснулись земли, она подняла руки и сняла с головы кудрявый парик, придававший ей сходство с Шарлоттой Барнс. До этого я видел Вонду лишь однажды, да и то мельком — на похоронах Морти. Но теперь, даже несмотря на положенный Шеллом грим, сделавший из Вонды маленькую девочку, я мог назвать ее миловидной. Ее собственные светлые волосы были собраны в плотный пучок на затылке. Худенькая, но с точеной фигуркой, она выглядела очень моложаво для женщины, которая была лишь несколькими годами моложе силача. Несмотря на свой вроде бы подслеповатый левый глаз, Антоний, если дело касалось его самого, видел не хуже других.

   — Как ты себя чувствуешь? — спросил Антоний, легонько дотрагиваясь до ее спины.

   — Голова чуть кружится. Но это пройдет.

   — Вы столько времени провели в этом чемодане, — посочувствовал я. — Даже не представляю, как вам это удалось.

   — Ну разве это чемодан, малыш? Это еще конфетка. А вот говно, что у вас горело на стуле, — я от него чуть не задохнулась. Что это за срань? Воняла, как немытые ноги.

   Антоний, кажется, был рад возвращению Вонды в нормальное состояние, потому что он широко улыбнулся, наклонился и обнял ее.

   — Отличная работа, — сказал Шелл. — Поехали, нам нужно сматываться.

   Чемодан засунули назад в багажник, Шелл уступил Вонде место впереди, чтобы она сидела рядом с Антонием. Мы выехали на дорогу и направились к дому.

   — Диего, — обратился Шелл ко мне, — ты не забыл взять картинку? Вряд ли кто из них дотумкает, что к чему, но если ее отнесут на экспертизу, нам хана.

   — Да, — сказал Антоний, — кто-нибудь вроде этого доктора. Я не почувствовал от него никакого тепла.

   — Вот что происходит, если ты искушен в науках, — заявил Шелл. — Становишься старым и циничным, никакого тебе наивного взгляда на мир.

   — А ты мне постоянно долдонишь об университетском дипломе, — улыбнулся я.

   Шелл рассмеялся.

   — Я говорю о наших лохах, Диего. Нам образование вовсе не помешает.

   — Погодите-ка, ведь Барнс, кажется, учился в Гарварде, — вспомнил Антоний.

   — Это не в счет, — сказал Шелл. — Абсолютное богатство отупляет абсолютно.

   — Я забрал ту картинку. — С этими словами я вытащил сложенный лист бумаги из-под моего тюрбана.

   — А как вам понравился вопль, который издала эта старуха, когда рисунок исчез? — спросил Антоний.

   — Я его слышала из чемодана, — сказала Вонда. — У меня чуть глаза на лоб не вылезли.

   — Мне нравится этот эффект, — признался Шелл.

   — Я знаю, вы, ребята, говорили, что рисунок появляется и исчезает, но как вы это делаете? — спросила Вонда.

   — Босс никогда не выдает своих секретов, — сказал ей Антоний.

   — Да ладно, Антоний. Поскольку уж Вонда так славно поработала и тесно связана с нашей операцией, то этот секрет я ей открою, но ты должна обещать, что никому не скажешь.

   — Да-да, конечно. — Вонда слегка повернулась к заднему сиденью.

   Я был рад ее вопросу, потому что хотя портрет призрака нарисовала Исабель, используя раствор, состряпанный Шеллом, я понятия не имел, из чего делаются эти специальные чернила.

   — Окись кобальта, растворенная в азотной кислоте, — объяснил Шелл. — Вместо азотной можно взять соляную. Рисуешь что-нибудь этим раствором на листе белой бумаги, и рисунок остается невидимым. Но если рядом оказывается источник тепла — у нас это были свечи перед рисунком, — то проявляются синие линии. Подыши на них, как это сделали миссис Чарльз, Коллинз и другие, когда разглядывали рисунок, — и линии снова исчезнут. Мне этот секрет раскрыл Морти.

   — Ну и ну, — покачала головой Вонда.

   — Извини за дым благовоний, но иначе было бы слишком светло, чтобы ты незамеченной вылезла из чемодана и вернулась обратно, — сказал Шелл.

   — Забудь об этом. — Вонда повернулась к Антонию и легонько ущипнула его за локоть. — Беби, дай мне сигаретку, — попросила она.

ВОТ ТЕБЕ НАВОДКА

   Живя с Шеллом, я часто забывал, что страна страдает от глупости тех, кто ввел сухой закон, — у нас в доме алкоголь не переводился, и было это не какое-то мерзкое пойло, вроде того, что подавала Грейс в «Парадайзе». Раз в месяц Шелл с Антонием ехали в доки Хобокена в Нью-Джерси и посещали некоего портового грузчика по имени Галлахер. Они неизменно возвращались с запасом европейского шампанского, вин и крепких напитков. Чтобы отпраздновать удачный спектакль в доме Барнсов, Шелл из какого-то тайника в своей комнате извлек две бутылки французского коньяка. Мы все собрались в Инсектарии, и вечеринка началась.

   В тот вечер мой стакан наполнялся с каждым тостом, и меня не ограничили, как обычно, одной порцией. Моя роль в некотором смысле изменилась. Я теперь чувствовал себя не учеником, а полноправным партнером в постановке сеансов, равным Шеллу и Антонию. Я мог объяснить это только присутствием Исабель, необыкновенно красивой в клетчатой накидке Морган. Может, кто и смотрел на меня как на простачка, но в одной руке у меня был стакан с коньяком, а другой я обнимал женщину и ошибочно (как наверняка и многие другие) думал: «Вот они, самые убедительные доказательства того, что ты стал мужчиной в великой Америке».

   Мое участие в вечеринке больше не сводилось к тому, что я задавал вопросы, сидел и слушал, — я принялся разглагольствовать, выдвигать собственные идеи насчет нравственной природы мошенничества. Однако все пребывали в хорошем настроении, и когда мои рассуждения затянулись, остальные просто отвернулись от меня и в комнате, независимо от моего монолога, завязались отдельные разговоры. Наконец Антоний сказал:

   — Малыш, заткни фонтан.

   Я рассмеялся, Исабель тоже. Она поцеловала меня в щеку. Мне казалось, что я сделал крупный шаг в сторону взросления.

   Шелл подробно рассказал Исабель и Морган о событиях в доме Барнса — обо всей постановке, о том, как она была разыграна, о нашем приходе, о чемодане, гостях и всем остальном. Хотя Исабель кивала с интересом, я знал, что внутренне она вовсе не одобряет наши трюки. По лицу Морган гуляла прекрасная улыбка: она, казалось, внимала каждому слову Шелла. Когда он перешел к той части, когда доктор Гривс ринулся со своего места на спасение миссис Барнс, а я поставил ему подножку, Антоний сказал:

   — У этого типа шило в заднице.

   Тут в разговор вступила Вонда:

   — Ну да, ты говоришь об этом типе с фотографии.

   Шелл, прервав свой рассказ, повернулся к ней.

   — Каком типе с фотографии? — спросил он.

   — Об этом шуте гороховом, что сидел напротив меня, когда я появилась. Ну этот, с бородкой и в маленьких круглых очках. — Она соединила большие и указательные пальцы и поднесла их к глазам.

   — А что за фото?.. — спросил я.

   — Да вот это. — Вонда показала себе за плечо большим пальцем. — На том столике в углу. Я на него глянула, когда мы вошли.

   Я поднялся и взял фотографию, которую мы унесли из дома Паркса в день его убийства. На обратном пути к кофейному столику, за которым сидела вся компания, я рассматривал снимок, но доктора Гривса на нем не обнаружил.

   — Я его тут не вижу, — сказал я.

   Вонда потянулась к фотографии.

   — Да вот же, сейчас покажу. — Она взяла у меня фотографию, поднесла к свету, несколько мгновений разглядывала ее, потом длинным красным ногтем начала соскребать пятна со стекла. — Что это за дрянь?

   — Ты видишь вот этого парня? — сказал Антоний, наклонившись над ней со своего места на диване и показывая пальцем.

   — Ну вижу.

   — Так вот, эта дрянь — его кровь.

   — Боже мой, почему ты мне сразу не сказал? — Вонда вытерла ноготь о салфетку на столе. — Экая гадость.

   — Но где же наш добрый доктор? — спросил Шелл.

   — Да вот этот маленький засранец, — объяснила Вонда, показывая ногтем, но не прикасаясь к стеклу. — Приделайте ему бородку, нацепите эти дурацкие очки, прибавьте несколько лет, и я готова десятку поставить, что это он.

   Шелл, не сводя глаз с человека, на которого показывала Вонда, протянул руку и взял у нее фотографию в рамочке. Он поднес ее к глазам и разглядывал несколько мгновений, потом кивнул:

   — Знаешь, я думаю, ты права.

   — Я знаю, что права.

   — Значит, десятка твоя, — сказал Шелл.

   Он передал фотографию мне, и я внимательно посмотрел на того, о ком они говорили. Вонда действительно была права. Но не скажи она об этом, я бы ничего не заметил. На снимке был Гривс: одетый в костюм, как и другие, он стоял в нескольких футах за Парксом, среди примерно десятка человек.

   — Дай-ка твой нож, — сказал я Шеллу.

   Тот вытащил нож, раскрыл и протянул мне. Я перевернул рамочку и лезвием отогнул маленькие гвоздики, удерживающие фотографию и паспарту за стеклом. Потом я перевернул рамочку, и фотография выпала мне на колени. Передав нож Исабель, я положил забрызганную кровью рамочку и паспарту на стол, взял фотографию и принялся внимательно ее разглядывать.

   — Посмотрите сюда, — ткнула пальцем Морган. — На заднюю сторону.

   Я перевернул фотографию и на обороте в нижнем левом углу увидел карандашную надпись: «23 декабря 1925». Под ней — название: «Колд-Спринг-Харбор», а дальше стояли буквы «КЕА».

   — Колд-Спринг-Харбор — это мы знаем, это городок, — сказал я. — А вот что такое Ка-Е-А?

   — С чего ты взял, что это сокращение, а не имя — Кеа? — спросила Морган.

   — Может, вы и правы, только буквы тут большие, поэтому я и думаю, что это сокращение. Может быть, название группы или клуба, в котором состояли те, кто снимался.

   — Кто-нибудь слышал такое имечко — Кеа? — спросил Антоний.

   — Нет, — отозвалась Вонда. — Но имечка Антоний Клеопатра я тоже никогда не слышала.

   — Может, это фотография с рождественской вечеринки? — предположила Исабель.

   — Звучит правдоподобно, если иметь в виду дату, — сказал Шелл. — Если не ошибаюсь, кое-кто тут держит стаканы с выпивкой.

   — И они не позируют как для официальной фотографии, — добавил я, — просто топчутся, а тут появляется кто-то с камерой и говорит: «Улыбнитесь».

   — Пожалуй, эта работенка для Червяка, — сказал Шелл. — Завтра утром первым делом позвоню в библиотеку.

   — Для Червяка? — переспросила Морган, и разговор принял другое направление — Антоний и Шелл заговорили об удивительной памяти Эммета Брогана и его не менее удивительной способности вызывать раздражение.

   Коньяк и вместе с ним разговор все текли и текли, и вскоре, поняв вдруг, что алкоголь ударил мне в голову, я снова удовлетворился своей прежней ролью — сидеть, слушать и наслаждаться этим ощущением так, будто у нас было что-то вроде семейных посиделок. Исабель, которая и сама захмелела, рассказала историю о призраках на серебряном руднике. Я переводил, когда возникала надобность, и поражался реакции Шелла. Я ожидал, что история о настоящих призраках не вызовет у него ничего, кроме скептической усмешки, но он, казалось, слушал с искренним интересом. Когда Исабель закончила, он даже зашел так далеко, что сказал:

   — Из своего опыта с призраком Шарлотты Барнс я знаю, что ты должна была чувствовать.

   Мы с Антонием, услышав такое, посмотрели друг на друга: уж не случилось ли что-то с боссом из-за нашего расследования?

   Потом какое-то время разговор продолжался, но я больше интересовался бабочками, траекторией их полета и быстротечностью их жизни. Наверное, я задремал, потому что проснулся под звук голосов, распевавших дуэтом «Не могу тебе дать ничего, кроме любви».[64] Пели Морган и Антоний. Шелл, держа сигарету в уголке рта, выстукивал в такт по столешнице, Исабель подпевала без слов. Вонда вырубилась, а на носу у нее примостилась оранжевая теопа.

   Я даже не помню, как ложился в кровать, но, проснувшись около полудня, обнаружил себя в постели. Исабель уже встала. Чувствуя некоторую слабость, я вылез из кровати и надел халат. Войдя в кухню, я увидел, что все, кроме Шелла, снова в сборе. Только Исабель произнесла «Hola» в знак приветствия. Другие лишь улыбались и кивали, и вид у них был довольно жалкий.

   — Кофе? — спросил я.

   — Забудь про кофе, малыш. Нужно похмелиться, — сказал Антоний.

   Тут я заметил на столе две открытые бутылки шампанского. Я сел, Морган передала мне пустой бокал, а Вонда наполнила его.

   — Снимает головную боль, — отрекомендовала она, глядя, как поднимаются пузыри.

   Я собирался спросить, куда делся Шелл, когда он собственной персоной вошел в кухню, сел и потянулся к бутылке. Одной рукой он наполнил стакан, а другую поднял, размахивая клочком бумажки.

   — Мне только что позвонил Эммет, — сказал он. — Ну и скорость у него. Я связался с ним сегодня в восемь утра. Он сказал, что сокращение КЕА — почти наверняка сокращение, как он считает, — в связи с Колд-Спринг-Харбор обозначает, — тут Шелл снова бросил взгляд на клочок бумажки, — «Канцелярию евгенического архива».

   — Это что еще такое? — удивился Антоний.

   — Никогда о таком не слышал, — сказал Шелл. — Но Эммет говорит, что евгеника — это изучение наследуемых особенностей, ну как у Дарвина или, точнее, у Менделя. Он уточнит и позвонит попозже.

   Днем Шелл, Антоний, Вонда и Морган сели в «корд» и поехали на станцию, чтобы посадить Вонду на поезд, а потом отвезти Морган в магазин — прикупить кое-что из вещей, которых не нашлось в коробках из ее лачуги. Исабель не могла поехать с нами, так как было неясно, кем ее считает полиция — похищенной или подозреваемой в связи с убийством Паркса. Хотя фотографий Исабель у полиции не было, рисковать мы не хотели и решили, что лучше ей пока не выходить.

   Мы с ней остались дома — разлеглись на диване в гостиной, болтали, целовались, миловались. Часа в два зазвонил телефон в кабинете, и я пошел брать трубку.

   — Томми дома? — спросила трубка голосом Червяка.

   — Его нет дома, мистер Броган.

   — А как насчет высокого, умного и красивого?

   — Антония? Его сейчас тоже нет.

   — А с кем я говорю — с малышом свами?

   — Да.

   — Ну да ладно, малыш, скажу тебе, потому что не знаю, когда еще у меня будет случай позвонить. Слушай меня внимательно. У тебя есть перо и лист бумаги?

   Я сел за стол Шелла и взял ручку.

   — Я готов, — сказал я.

   — Первым делом запиши его имя. Этот парень из Хаттингтона, и недавно он написал статью о КЕА — не слишком лестную. Он там работал когда-то… врач, Манфред Стинтсон. — Червяк дал мне меньше двух секунд, после чего спросил: — Записал?

   Я сказал «да», но все еще записывал.

   — Так вот, Шелл спрашивал меня о «Канцелярии евгенического архива» в Колд-Спринг-Харбор. У твоего старика нюх на всякое говно, а от этого несет так, что за милю чуешь.

   Он помолчал несколько секунд, а когда заговорил снова, голос его звучал возбужденно, даже сердито.

   — «Канцелярия евгенического архива», Колд-Спринг-Харбор, основана в тысяча девятьсот десятом году Чарльзом Давенпортом и Гарри Лафлином. Основная цель — изучение наследственности в связи с исследованиями Менделя. Речь шла о скрещивании с целью выведения идеальной расы. Они начали с изучения аномалий, вроде всяких типчиков, что толпятся в средней части Кони-Айленда,[65] — ну, всякие там гиганты, карлики, ребята с шестью пальцами. Потом они занялись близнецами и альбиносами, недоумками, любыми особенностями, которые прослеживались через поколения. Слушай, я могу высказать сто предположений касательно их идеала.

   — Я понятия не имею, о чем вы говорите.

   — Вот тебе наводка. Все люди, поддерживающие это, происходят из Северной Европы. Мы говорим о белых англосаксах с голубыми глазами. Ты меня понял? И за этим делом стояли и стоят весьма влиятельные фигуры. Первым деньги выделил Э. Г. Гарриман — порядка одиннадцати миллионов долларов. Были там еще и пожертвования от Карнеги и Рокфеллера. Тедди Рузвельт, Вудро Вильсон, Маргарет Сангер, денежные мешки вроде Прескотта Буша.[66] Все они были или остаются ярыми приверженцами этой затеи. И чему же они привержены? Они хотят, по их словам, погасить надвигающуюся волну «слабоумия». Принудительная стерилизация тех, кто не обладает достаточным интеллектом. Раздельное существование рас. Более строгие законы по эмиграции и натурализации, чтобы такие, как ты, а также выходцы из Южной Европы не ухудшали породу основателей великой Америки. Если верить этим ребятам, даже сама Депрессия вызвана людьми, у которых недовольство в крови, недоумками и инертными массами, которые высасывают соки из нашей культуры. И скажи-ка мне, малыш, ты ведь понимаешь, что совершенство субъективно?

   Я не понял, хочет ли он на самом деле услышать мой ответ, но когда пауза затянулась, ответил:

   — Конечно.

   — Кстати, инертность — то самое, что эти доктора могут записать на свой счет. А еще такое понятие, как «музыкальный интеллект». Совсем не субъективное определение, правда? Господи боже мой, да для нормального общества я инертнее некуда. Я уже вижу, что эти ребята хотят меня кастрировать. Ты можешь себе представить, как я буду раздражать людей, если мой голос станет еще тоньше? Эта дрянь повсюду — в школьных учебниках, в церковных проповедях — утверждает, что только лучшие должны вступать в брак с лучшими. И в Конгрессе, где настоящие идиоты выпускают законы для проведения этого плана в жизнь. Благодаря этим вершителям судеб человеческих в двадцати с лишним штатах приняты законы об обязательной стерилизации любого, чей интеллект сочтут недостаточным. Поговаривают даже об эвтаназии. Ты понимаешь, что это значит? Да на хер нужен Ку-клукс-клан, если есть такие ребята? Вот только в этом году прошел международный конгресс по евгенике, и у них есть на тебя планы, мой мальчик. Ты меня слушаешь, малыш? Слушаешь?

   — Да-да, слушаю.

   — Я тебе выдам маленькое пророчество, рожденное продвинутым разумом Червяка. Слушай внимательно. Тебе это очень сильно не нравится, и ты прав. Мексиканцы, как считают, отравили благородную кровь Америки. Вы, ребята, инертные и вороватые. Тут и говорить нечего. И вот поэтому они хотят собрать вас всех и отправить назад. Вопрос это политический и экономический, но они делают вид, что он медицинский. А возьмем евреев. Сам Генри Форд ополчился против них. Генри — главный расист Америки. У него есть газета в Дирборне, штат Мичиган, так он там опубликовал нечто под названием «Протоколы сионских мудрецов». Суть этого вот в чем: евреев необходимо уничтожить. Форд распространяет эту мерзость и по всей Европе. Немцы, с которыми он ведет бизнес, его просто обожают. И не забудь о том, что в своей автобиографии он пишет: идея конвейера родилась у него после посещения скотобойни. Прибавь к этому деньги и влияние, которыми обладают эти идиоты, их желание очистить человечество от всех, кто думает не так, как они, и на них не похож. Это значит, что впереди нас ждут темные времена, мой юный свами. Так сказал Червяк.

   Трубка замолчала. Мысли мои метались не только от бурной обличительной речи Эммета, но и от всего, что из нее вытекало. Странные эмоции переполняли меня, но я был слишком ошарашен, чтобы их понять. Я вернулся в гостиную, сел на диван рядом с Исабель, обнял ее и, крепко прижав к себе, закрыл глаза. И тут я понял, что чувство, которое переполняет меня, словно кусок льда, медленно тающий в груди и распространяющийся по всему организму, называется страхом. Я чувствовал себя беззащитным, словно бабочка, и, как бы крепко я ни прижимал к себе Исабель, мне все время представлялся занесенный надо мной гигантский башмак.

ЛЮБОПЫТНЫЙ ШИМПАНЗЕ

   В тот вечер Шелл через информационную службу нашел номер Стинтсона и позвонил ему — якобы он журналист из «Нью-Йорк таймс», желающий разобраться в том, что написал профессор против КЕА. Стинтсон явно горел желанием обсудить эту тему и довести свою озабоченность до широкой публики. Он пригласил Шелла к себе на следующий день. Я должен был сопровождать Шелла, изображая его ассистента и фотографа.

   На следующий день рано утром, когда мы ехали по Лоренс-Хилл-роуд, Шелл сказал мне:

   — Я так и не позвонил Барнсу, чтобы обсудить сеанс. Понятия не имею, что ему сказать. Они ищут ответы, а это дело становится все более запутанным при нулевой отдаче.

   — Ты думаешь, Гривс имеет к этому какое-то отношение?

   — Сомневаюсь. Подозревая его, мы хватаемся за первого попавшегося. Но, кроме него, в настоящий момент у нас ничего нет. Да, он не вызывает симпатий и пытался вывести нас на чистую воду, к тому же входит в организацию богачей, которая, как говорит Эммет, практикует изощренный геноцид слабых, калек, нищих и чужаков. Видимо, это подтвердит и доктор Стинтсон. Но это не означает, что Гривс убил Шарлотту Барнс. Боюсь, тут мы зашли в тупик.

   — Облажались, да?

   — Если Барнс обзвонит своих старух и сообщит им, что мы строили из себя крутых спецов, но на самом деле ничего не стоим, это еще полбеды. Но я думаю, он нанесет удар по нашему бизнесу. Барнс, вероятно, знаком со всеми состоятельными верующими на Золотом Берегу. Возможно, нам придется переехать. Я всегда думал, что Голливуд может обернуться урожайным местом. Звезды кинематографа, похоже, будут легкой добычей.

   — Я так думаю, это нам урок: не берись за бесплатную работу.

   Шелл пожал плечами.

   — Стратегия не из лучших, но благодаря ей мы стали богаче.

   — Каким образом?

   — Ты нашел Исабель, а я — Морган. Деньги — не единственный показатель благополучия.

   С Шеллом явно что-то происходило. Совершенно неожиданной была не его депрессия двух-трехнедельной давности перед сеансом у Паркса, а этот его сегодняшний оптимизм. Неужели Шелл становился романтиком? Мне его нынешнее настроение казалось не менее тревожным, чем более саркастическое расположение духа до этого. Я несколько минут размышлял над этим и уже хотел изложить Шеллу свои мысли, но тут машина остановилась перед домом, который назвал Стинтсон.

   Стинтсон оказался бодрым пожилым человеком. Он сидел, прямой, как кол, за кухонным столом и наливал нам кофе. В нем были какая-то энергия и шапкозакидательство, которые, откровенно говоря, показались мне утомительными. Он явно встал с первыми лучами солнца и сразу погрузился в свои непростые мысли. И тем не менее он вовсе не возражал против беседы с нами, пока разговор оставался оживленным. Когда я попросил Стинтсона попозировать для фото, он раздраженно ответил, что считает это пустой тратой времени.

   — Мы хотели узнать побольше насчет КЕА, — начал Шелл свое интервью.

   Я достал перо и блокнот и принялся строчить.

   — Да, — ответил Стинтсон. — Я вас понимаю.

   — Долго вы там работали?

   — Понимаете, мистер Шелл, теперь я провожу там совсем немного времени. Я все еще являюсь, так сказать, членом, но… мой интерес с годами охладел.

   — И почему?

   Стинтсон поморщился.

   — Я обнаружил, что мои цели противоречат целям руководителей организации. Понимаете, многие из нас, работавших там, надеялись, что наши исследования позволят найти средства для лечения наследственных болезней. Но со временем я начал понимать, что те, кто финансировал работы, намеревались лишать гражданских прав, преследовать, выступать в роли Бога, а не помогать людям. Я все еще продолжаю верить, что исследования могут дать положительный результат, но не сейчас, не в таком климате.

   — Не соответствует ли все это теории Дарвина? Выживает наиболее приспособленный.

   — Да. Но кто или что является наиболее приспособленным? Такой отбор — привилегия природы. В нем участвует огромное количество факторов, явных и неявных. Человек в этом не должен участвовать. Некоторые из моих коллег по КЕА привносят в дело чуть ли не религиозное рвение, и это рвение определенно субъективно. Они никогда не задумываются над тем фактом, что явления, которые кажутся им отклонением от нормы, в более широком плане могут быть следующей ступенькой эволюционной лестницы — средством выживания нашего вида.

   Шелл кивнул, и я увидел, что он всерьез размышляет над словами доктора, примеривает их к своему мировоззрению, согласно которому мир разделяется на кидал и лохов, хищников и жертв.

   Еще я видел, что Стинтсона начинает одолевать беспокойство, а потому коснулся руки Шелла, чтобы привлечь его внимание.

   — Фотография, — сказал я.

   — Ах, да. — Он вытащил фотографию, унесенную нами из дома Паркса. — Вам это знакомо, доктор? — спросил Шелл, кладя фотографию на стол, чтобы профессор мог ее рассмотреть.

   Стинтсон посмотрел на фотографию и улыбнулся.

   — Возможно, одно из неформальных собраний КЕА. Вот это я. Здесь я выгляжу немного моложе, — указал он на одну из фигур.

   Я посмотрел — и точно увидел Стинтсона: помоложе, с более темными волосами, не такой морщинистый, он смотрел на нас, запечатленный на снимке.

   — А вот этот джентльмен? — Шелл показал на другую фигуру.

   — Это, кажется, мистер Паркс. Он был жертвователем. Богатый человек, который, насколько мне известно, умер недавно страшной смертью.

   — Да что вы говорите?!

   Я увидел, как тень подозрения промелькнула по лицу Стинтсона, но Шелл явно тоже обратил на это внимание и все же гнул свое.

   — А вот этот человек вам знаком — Гривс? — спросил он.

   Стинтсон наклонился, чтобы разглядеть получше.

   — Да, только зовут его не Гривс.

   — Как? Мне сказали, что это доктор Гривс.

   — Почему вы задаете мне эти вопросы? — Тон Стинтсона внезапно стал недружественным. — Я, пожалуй, больше не буду вам отвечать.

   — Нам просто любопытно знать.

   — Любопытен шимпанзе, любопытна кошка. Что вам надо?

   Стинтсон отодвинулся от стола и начал вставать, явно намереваясь указать нам на дверь.

   — Вы слышали имя Шарлотты Барнс?

   Стинтсон замер, а потом снова сел на стул.

   — Девочка, найденная убитой, — сказал он. Все его добродушие исчезло.

   — Да. Мы расследуем ее смерть, и я думаю, этот тип либо знает что-то, либо замешан в убийстве. Вы вовсе не обязаны нам помогать, но наказание может понести невинный человек — или, по крайней мере, невиновный в этой смерти. А настоящий убийца останется на свободе.

   — Так значит, вы не из «Таймс»? Вы из полиции? Федеральные агенты?

   Стинтсон посмотрел на меня, словно мысль о том, что я работаю на федеральное правительство, была для него странным откровением.

   — Мы работаем на Барнса, и могу вас заверить, что к полиции мы не имеем никакого отношения.

   — А доказать это можете? Что, если я позвоню Барнсу?

   — Барнс не признается, что мы работаем на него. Он мне это обещал. Мы сказали ему, что мы — медиумы. Он считает, что мы общаемся с мертвыми и они скажут нам, кто убил его дочь. Вообще-то говоря, мы мошенники, но могу вам поклясться — у него денег мы не берем.

   — По-моему, все это — какая-то дичь.

   — У вас есть колода карт? — спросил Шелл.

   Стинтсон подошел к кухонному шкафчику и вытащил оттуда колоду карт. Шелл извлек их из коробочки и принялся демонстрировать свое искусство. Стинтсон улыбался, глядя на эти невероятные манипуляции. Шелл закончил, положил карты, повел левой рукой в воздухе и над столом появилась бабочка-монарх.

   — Пожмите мне руку, — сказал Шелл доктору.

   Стинтсон не без опаски привстал и протянул руку. Они обменялись рукопожатием, и старик снова сел.

   — Как я уже говорил, — продолжил Шелл, — мы не из полиции.

   Указательным пальцем левой руки он повел в сторону запястья правой, на котором теперь были часы Стинтсона. Доктор скосил глаза на правую руку Шелла и разразился смехом.

   — Ну хорошо. Я согласен, что вы не федеральные агенты. А то я было подумал об этом и забеспокоился.

   — А почему это вас обеспокоило? — подал я голос.

   — Человека, на которого вы показали, зовут не Гривс. Его настоящее имя — Фентон Агариас, и мне достоверно известно, что у него есть какие-то таинственные связи с сильными мира сего — с богачами, с людьми из правительства.

   — А еще что-нибудь вы можете про него сказать? — спросил Шелл.

   — Он сумасшедший, — ответил Стинтсон.

КРОВЬ

   — Вы хотите сказать, он кто-то вроде маньяка? — спросил Шелл. — Когда я его увидел, он мне показался всего лишь странноватым типом.

   — Нет-нет. Я говорю о работе, которую он делал в КЕА. Агариас подвинулся мозгами на идее устранения нежелательных элементов из американского генофонда. Настоящий фанатик. Мы пытались выдавить его из организации, потому что его методы были откровенно безнравственными. Он экспериментировал со скрещиванием разнояйцовых близнецов. Подопытных для этого он нашел где-то в Пенсильвании — близнецы во втором поколении, рожденные в результате кровосмесительного союза между близнецами. Мы считали, что он заплатил этой паре либо принудил их к совокуплению. Я так и не узнал в точности, но ходили слухи, что от этого союза родилась еще одна пара близнецов и тоже разнояйцовых — брат и сестра, которых он усыновил. Я в это никак не мог поверить: всегда существует вероятность рождения близнецов, но шансы на их постоянное появление в одной семье крайне малы.

   — И поэтому вы и некоторые из ваших коллег стали задавать ему вопросы?

   — Мы действовали через его голову — расспросили нашего босса, Давенпорта, и сказали ему, что не хотим работать с Агариасом. Но наверху или не желали, или не могли его прогнать, а вскоре он получил грант, деньги от кого-то, много денег. Он построил собственную лабораторию и продолжил свои исследования там.

   — И когда это было? — спросил я.

   Стинтсон задумался на мгновение.

   — Году эдак в… восемнадцатом, а может, и раньше. Я после этого сталкивался с ним, но он со мной не разговаривает. Он порой заезжал в КЕА, вот как на это собрание, что вы видите на фото. У него там до сих пор есть кабинет, а еще я слышал, что он открыл частную медицинскую практику. Обслуживает богатые семьи на северном берегу Лонг-Айленда, хотя в деньгах он вряд ли нуждается. А больше ничего о его нынешней жизни мне не известно.

   — А что-нибудь об исследованиях, которые он проводил, вы можете сказать? — спросил Шелл.

   — Его специальность — гематология. Это я помню. У него была безумная мысль, что расовые различия могут быть установлены по крови… это, впрочем, не имеет никакого научного обоснования. Напоминает Ветхий Завет. К несчастью, его спонсоры тоже заимствуют научные сведения из Библии… Я осторожен еще вот почему. Один из моих коллег по КЕА решил провести собственное расследование деятельности Агариаса. Кончилось тем, что его нашли мертвым. Убит выстрелом в затылок, когда стоял на коленях в своей гостиной. Скажете, совпадение? Может быть. Но может, и нет.

   — Казнь, — проговорил Шелл.

   — В полицейском отчете это было названо ограблением, но его дочь утверждала, что из дома ничего не похитили. После этого никто больше не задавал Агариасу никаких вопросов.

   — А как мне побольше узнать об Агариасе и не получить при этом пулю в затылок?

   — Я бы не стал лезть на рожон. Но вы можете осмотреть его кабинет. За ним сохранили комнату в КЕА.

   — Наверное, она заперта.

   — Так вы кидала или не кидала?

   Наконец мы попрощались со Стинтсоном, но сначала он нарисовал нам план помещений КЕА, в особенности местоположение кабинета Агариаса и поста охраны. На прощание он попросил ни в коем случае не упоминать его имени. По пути домой Шелл сказал мне, что наконец-то ему открывается истина и все проясняется. Он пока не был готов поделиться своей теорией, но предположил, что после визита в «Канцелярию евгенического архива» и просмотра бумаг Агариаса, если удастся их найти, нам станет известно все от и до.

   — Еще несколько часов назад мы собирались бросить эти пустые поиски, а теперь близки к разгадке тайны, — сказал я.

   Шелл улыбнулся, и мне его улыбка показалась печальной.

   — Помнишь, ты говорил, что я никогда не совершаю ошибок? Так вот, я стопроцентно ошибался насчет Гривса-Агариаса. Похоже, он и есть главный подозреваемый или не главный, но все же подозреваемый. Я в этом уверен.

   — Я вижу связь между ним и обстоятельствами смерти Шарлотты Барнс, как их описал коронер. Кровь и переливание. Но почему убили Паркса? Не понимаю.

   — А ты вспомни, когда это произошло. Сразу же после похорон Шарлотты Барнс. Готов поспорить, что Агариас под именем доктора Гривса появился на похоронах или на поминках. Или и там и там. Может быть, Паркс узнал его, попытался вспомнить, где видел его раньше, и наконец сложил воедино части этой головоломки. Вот почему у него на столе оказалась эта фотография. Как друг Барнса он, возможно, хотел разобраться, что за аферу затеял Агариас и зачем появился под чужим именем. Паркс мог вспомнить, что часть исследователей хотели изгнать Агариаса из КЕА.

   — И потому его и двух его служащих убили?

   — Агариас заметает следы. Как сказал Стинтсон, этот тип — фанатик. И если то, что я обо всем этом думаю, хоть немного приближается к истине, голову даю на отсечение: он даже еще безумнее, чем мы можем себе представить.

   Когда мы доехали до дома, Шелл, прежде чем выйти из машины, положил руку мне на плечо и сказал:

   — Слушай, Антония я введу в курс дела, а ты не говори ни Морган, ни Исабель о том, что мы узнали.

   Я кивнул.

   В этот день Шелла больше не было слышно. Мне он сказал, что соображает, как пробраться на следующий день в кабинет Агариаса, но я понимал: у него на уме что-то еще. Мы с Исабель умяли ланч и прошли через рощу, чтобы посидеть на берегу пролива. День был очень холодный, грозил первым снегом, но мы прятались от ветра в объятиях друг друга и смотрели на бурунистую воду. Исабель призналась мне: как только опасность минует и Шелл решит, что ей можно покинуть дом, она отправится назад в Мексику.

   — Поехали вместе, — предложила она.

   У меня было ощущение, что этим все и кончится, но я не хотел пока думать об этом, откладывал на потом. Я знал, что если Исабель уедет без меня, я ее никогда больше не увижу. Но если я оставлю Антония и Шелла и не поступлю в колледж, получится, что часть жизни прожита зря. Ей я сказал только:

   — Когда соберешься, шепни мне.

   Исабель улыбнулась и больше об этом не говорила, а я не понимал — уверена она, что я обещал отправиться с ней, или знает, что я не могу решиться. Но мне не хватало мужества дальше обдумывать оба эти варианта.

   Вернувшись домой, мы увидели, что Антоний склонился над кухонным столом. Насвистывая, он чистил маузер, а перед ним были разложены всякие стержни, щетки и растворители.

   — Я эту чертову штуку сто лет не чистил, — объяснил он, — а она не в такой уж плохой форме. Медь немного потускнела, а так ничего.

   — У тебя что — палец тянется к спусковому крючку? — спросил я.

   — Не у меня. Это приказ босса.

   — Он думает, что придется стрелять?

   — Я не в курсе. Я просто чищу пистолет, кручу баранку, меня душат плохие парни, а потом я кулинарю здесь, на кухне. — Он снова начал насвистывать, вернувшись к своей работе.

   Шелл и Морган появились только к обеду. Я не стал спрашивать, чем они занимались весь день. За едой Исабель спросила Шелла, когда, по его мнению, ей можно будет без опаски покинуть дом.

   — Потерпи еще несколько дней. А куда ты собралась?

   — В Мехико.

   — Я тебе дам немного денег.

   — Я не могу взять ваши деньги.

   — Ну, если пешком, то тебе долго придется идти.

   — Возьми его деньги, — посоветовал Антоний. — Я бы взял.

   — Мы могли бы довезти тебя до Джерси, а там посадить на автобус, — сказал Шелл. — Как доберешься до Мехико, вернешь мне деньги, если захочешь. Не пришлешь — тоже не расстроюсь.

   — А почему не на поезде? — спросила Морган.

   — Те, кто ездит на поездах, читают газеты чаще, чем те, кто ездит на автобусах, — ответил Шелл.

   — Не трусь, детка, — подбодрил девушку Антоний. — Все будет хорошо.

   Я поспешил перевести беседу на президентские выборы, до которых оставалась всего неделя. Антоний выразил надежду на скорую отмену сухого закона, но в остальном разговор вскоре сошел на нет, так как все проявили равнодушие к этой теме. Но этого было достаточно, чтобы об отъезде Исабель больше не говорили.

   Позднее, уже вечером, когда Исабель уснула, я отправился на поиски Шелла — обсудить с ним мой возможный отъезд. К счастью, он еще не лег и сидел на диване в Инсектарии. Морган вытянулась рядом с ним — спала, положив голову на подушку, упертую в его бедро. Когда я вошел в комнату, он посмотрел на меня. Я сказал: «Извини» — и хотел было уйти, но Шелл поманил меня рукой. Я подошел и сел напротив него.

   Не успел я произнести и слова, как он прошептал:

   — Я хотел поговорить с тобой.

   То же самое собирался сказать ему и я, но на лице босса читалось такое беспокойство, словно он утомился от собственных мыслей.

   — О чем?

   — Я думал о бабочках.

   — В этом нет ничего особо необычного, — улыбнулся я.

   — Нет, — покачал головой Шелл. — Я думаю, что когда нынешняя группа вымрет через несколько недель, я закрою Инсектарий.

   — Почему?

   — Последние события отбили у меня вкус к идее скрещивания в любом виде. Прежде я как-то не задумывался об этом, но теперь мне представляется, что все это… — тут он вскинул руки тем самым движением, которым выпускал бабочек во время сеансов, — сплошное тщеславие. Самое своекорыстное увлечение.

   — Но тебе нравилось исследовать бабочек.

   — Я думаю, что сам себя обманывал.

   — Я всегда любил бабочек.

   — А я тебе никогда не рассказывал, как у меня это началось?

   — Нет.

   — Это была моя первая афера, — сказал Шелл. — Мой отец, великий Маг Джек, готов был спорить на что угодно. Он спорил по любому поводу и никогда не проигрывал — орел или решка, лошадиные скачки, сколько раз женщина, положив письмо, откроет и закроет дверцу почтового ящика. Когда я проигрывал спор, он смеялся надо мной. Я дошел до того, что у меня оставалось единственное желание — победить его в споре, ну хоть раз… Как-то утром, еще до восхода солнца, в один из тех редких дней, что отец проводил со мной, мы шли по парку — он хотел показать мне какой-то очередной фокус, — и я увидел бабочку: она, сложив крылья, сидела на цветке. Я предложил отцу поспорить вот на что: я сказал, что могу качнуть цветок, а бабочка не улетит. Он рассмеялся своим снисходительным смехом и принял мой вызов. Я нагнулся, взял цветок за стебель и шесть или семь раз качнул его туда-сюда. Бабочка осталась на своем месте — даже не шелохнулась. Он не рассмеялся и с мрачным видом отдал мне монетку.

   — А почему же бабочка не улетела?

   — Мне об этом читал Морти в один из вечеров, когда я оставался у него. В живой природе бабочки не могут летать, пока их не разогреет солнце. Бабочке необходимо тепло, чтобы кровь притекла к крылышкам. Этот фокус я на всю жизнь запомнил. Бабочки стали моим талисманом.

   — Ты мне об этом никогда не рассказывал.

   — Да, — кивнул Шелл. — Похоже, нас ждут большие перемены. — Он поднял взгляд и проследил за полетом какой-то белой бабочки, названия которой я не знал. Будто стряхивая с себя грезы наяву, он снова перевел взгляд на меня. — Ты хотел о чем-то со мной поговорить?

   — Нет. Просто пришел пожелать тебе спокойной ночи.

   — О'кей.

   И, откинувшись назад, Шелл закрыл глаза. Левая его рука опустилась и замерла на плече Морган.

СНЕГ

   Когда я проснулся посреди ночи, на сей раз меня разбудил не звонок телефона, а что-то в сто раз более громкое и зловещее. Я резко сел на кровати в тот момент, когда грохот замер, и тут же вспомнил, где слышал его прежде — в лачуге номер шесть. Звук автоматной стрельбы.

   Проснулась Исабель и села рядом со мной. Я схватил ее за талию и стащил на пол. Она пыталась освободиться со словами «Пусти, что ты делаешь?», но я прошептал ей на ухо: «Ложись на пол и не шуми». На четвереньках я прополз по спальне в коридор. Раздалась еще одна очередь, на сей раз короче, а потом удары по входной двери.

   Свет в гостиной остался гореть на ночь. Теперь он проникал в коридор, где был я, и частично — в кухню. С другой стороны от входа в гостиную спиной к стене стоял Антоний в трусах и майке. В руке у него был маузер, палец — на спусковом крючке, ствол направлен в потолок. Он увидел меня и махнул левой рукой, мол, убирайся, и я пополз назад. Следующее, что я увидел, — как Антоний разворачивается и выбрасывает вперед правую руку с пистолетом. Он кинул взгляд в другую комнату и нажал на спусковой крючок. Я не разбираюсь в оружии, но маузер явно был способен не только на одиночные выстрелы. Из его ствола хлынул шквал огня.

   Потом в гостиной наступила тишина, и мне захотелось посмотреть, что там делается. Тут я почувствовал руку Исабель у меня на спине и понял, что она выбралась из спальни следом за мной. Я осторожно подполз к углу и заглянул за него; все это время Антоний знаками приказывал мне ползти назад. Когда мне все же удалось кинуть туда взгляд, я увидел тело, лежащее на пороге. Я указал Антонию в ту сторону, и он перевел взгляд на тело. Убедившись, что в дверях больше никого нет, он поманил нас пальцем, и мы перебежали к нему.

   Мы буквально одним прыжком добрались до кухни мимо открытого входа. Антоний выпрямился и, взяв меня за шкирку, подтащил к себе.

   — Я тут сейчас постреляю немного, а ты бери Исабель и делай ноги через заднюю дверь. Если там никого нет, бегите со всех ног в лес и ждите меня там.

   Только теперь я понял, что меня трясет. Антоний отпустил меня и потрепал по щеке.

   — Ну, ты понял? — сказал он.

   Я кивнул, даже не подумав, что на мне только пижамные штаны, а на Исабель — моя белая рубашка. В этот момент задняя дверь резко и звучно распахнулась, во все стороны полетели осколки стекла и щепки, дверная цепочка описала дугу в воздухе. Призрак запрыгнул на спину Антония, выбил пистолет из его руки, а его самого бросил лицом на стену. Мы с Исабель отлетели в сторону. Раздался громкий звук удара, и на штукатурке появился отпечаток головы силача. Я уперся рукой в Исабель и оттолкнул ее.

   Мы беспомощно смотрели, как Антоний отлепил себя от стены и ухватился руками за предплечья призрака, пальцы которого вцепились ему в горло. Антоний повернулся и одним движением швырнул вцепившуюся в него тварь через спину на кухонный столик, ножки которого сломались от удара.

   — Бегите! — крикнул нам Антоний.

   Задняя дверь была широко открыта, словно приглашая нас, но я не мог бросить силача.

   Призрак тут же вскочил на ноги и, прежде чем Антоний успел повернуться лицом к нападающему, сильно ударил его сбоку по голове. Антония отбросило в сторону. Мы услышали, как через переднюю дверь в гостиную входят новые люди. Удар был настолько мощным, что силача оглушило, он почти согнулся пополам. Призрак прыгнул к нему и нанес еще один удар, но Антоний поднырнул, и белый кулак врезался в стену.

   — Диего, беги! — закричал Шелл, который только-только появился на кухне, за ним шлейфом струился халат.

   Шелл поднял руку и метнул что-то. И только когда предмет достиг плеча нападавшего и вошел в тело по рукоять, я понял, что это был выкидной нож. Раздался жуткий вой, и призрак скорчился. Шелл тем же движением опустился на колени, подобрал с пола маузер и швырнул его мне. Я схватил оружие, развернулся и прицелился в уродливую голову призрака, но тот в последнюю секунду увидел меня, и когда пистолет с неожиданными — для меня — отдачей и грохотом выстрелил, призрак присел, и предназначенные ему пули попали во входившего на кухню человека. За ним шли другие незваные гости, которые и подхватили его тело.

   Я схватил Исабель за руку, и мы побежали по битому стеклу. Безумный прыжок с крыльца, и мы, преодолев дворик, устремились к леску. Поравнявшись с деревьями, я оглянулся — посмотреть, не следует ли кто за нами. Кто-то включил свет на кухне, и я увидел, как Антоний молотит мускулистого белого призрака в грудь. Но в этот момент сзади на него навалились двое. Шелла нигде не было видно.

   Я отпустил Исабель и бросился назад к дому, но не успел сделать и пяти шагов, как Антоний головой вперед выпрыгнул через дверь, перелетел через ступеньки, упал на землю, перекатился через голову. Через секунду он уже стоял на ногах и бежал в мою сторону. За ним из дверей выскочили двое, но я поднял пистолет и выстрелил наугад. Они пригнулись, и этих секунд хватило, чтобы Антоний добежал до меня. Он схватил меня за руку, почти что оторвал от земли и потащил к деревьям. Когда мы добежали до Исабель, он ухватил за руку и ее.

   Оказавшись среди деревьев в рощице, мы оглянулись и увидели, что никто нас не преследует. Антоний запыхался так, что теперь согнулся и стоял, уперев руки в колени и пытаясь перевести дыхание. Я был ошарашен и тоже хватал ртом воздух, а Исабель задала вопрос, который задал бы и я, если бы мог.

   — А где мистер Шелл? — прошептала она.

   — Мы должны вернуться, — смог наконец проговорить я.

   Антоний выпрямился, хотя все еще тяжело дышал.

   — Дай мне пистолет, — сказал он; я протянул ему оружие, и он покачал головой. — Шелл предполагал, что они появятся. Поэтому-то он и просил меня проверить пистолет. Правда, я не думаю, что он ждал их появления так скоро… или в таком количестве.

   — Так или иначе, но его схватили. Мы должны что-то делать, — настаивал я.

   — Он сказал мне так: если что-то случится, я должен вывести из-под удара вас двоих, а потом ждать, пока все не стихнет. Именно это я и делаю.

   — Они же его убьют! — закричал я.

   Антоний тыльной стороной ладони хлестнул меня по лицу.

   — Заткнись. Мне платят за исполнение, а не за планирование.

   Из дома — почти из всех комнат сразу — донеслись звуки потасовки.

   — Пригнитесь, — сказал Антоний. — Если мы не увидим, что они идут сюда, то тут и останемся.

   Антоний пригнулся, и мы с Исабель сделали то же самое. Было холодно, и мы с ней дрожали не только от страха, но и от холода. Ожидание нового выстрела было настоящей пыткой.

   — Что они там делают? — спросил я.

   — Ищут Морган, — ответил он.

   — ¿Dónde está ella?[67] — спросила Исабель.

   — Будем, ради Шелла, надеяться, что они ее не найдут, — сказал Антоний.

   Прошло десять, может быть, пятнадцать минут, и мы услышали, как на дороге взревели моторы и машины рванулись с места, выкидывая из-под колес гравий. Антоний поднялся.

   — Ладно, пойду посмотрю, что там к чему. Ждите здесь, пока я не подам вам ясный знак.

   Когда он, выйдя из рощи, оказался во дворе и пошел по нему в своей ночной одежде, подняв руку с пистолетом, повалил снег — громадными мокрыми хлопьями.

   — Tengo mucho frío,[68] — сказала Исабель.

   — Потерпи еще немного, — сказал я.

   Пока мы ждали, чтобы они убрались, я ни о чем не думал, а теперь воображение рисовало мне жуткие картины того, что могло произойти в доме. Перед моим мысленным взором мелькали то Шелл, то Морган — они, убитые, лежали на полу кухни. Наконец я поднялся и сказал Исабель:

   — Больше я не могу ждать.

   Мы вышли из рощицы как раз в тот момент, когда из задней двери появился Антоний, одетый в рубашку и брюки, и подал нам знак, что в доме все чисто. Прежде чем повернуться к дому, он громко сказал:

   — Не вижу нигде ни Шелла, ни Морган. Наверное, их увезли.

   В доме был полный кавардак — когда-то уютное жилище Шелла превратилось в черт знает что. Мебель была перевернута, лампы и картины разбиты, десятки бабочек вылетели из Инсектария и теперь порхали над всем этим хаосом, быстро погибая от холода, проникавшего с улицы через открытые двери. Первым делом я нашел одеяло для Исабель и укутал ее, но Антоний тут же сказал:

   — На это нет времени. Одевайтесь. Мы сматываемся отсюда — они могут вернуться.

   Одевшись, мы помогли Антонию еще раз обыскать дом, но никого не нашли. Вдруг силач сказал:

   — Черт, я тут вспомнил кое-что.

   Мы пошли за ним в спальню Шелла, где он сразу направился к уже открытому шкафу, порылся там, вытащил целую кучу костюмов и бросил их на кровать. Снова заглянув в шкаф, он надавил на его верхнюю стенку.

   — Тут где-то должна быть кнопка, — пояснил Антоний, шаря рукой.

   Я об этом понятия не имел. Минуту спустя панель в задней стенке шкафа отошла и открылось небольшое помещение, где помещалась Морган Шоу в длинной ночной рубашке из белого шелка. Антоний протянул ей руку и помог выйти.

   Первыми ее словами были:

   — Где он?

   — Они его увезли, — сказал Антоний.

   Морган закрыла лицо руками и разрыдалась.

   — Сейчас не время для слез, сестренка, — сказал Антоний. — Одевайся. А я пойду заведу машину.

   К счастью, нападавшие не тронули «корд». Когда мы погрузились в него, Антоний сообразил, что если бы они собирались возвращаться, то по меньшей мере прокололи бы покрышки и не дали нам уехать. И все же он настаивал на том, что уезжать нужно. Уже в пути Антоний открыл нам, что у Шелла есть маленький рыбацкий домик в Вавилоне на южном берегу, рядом с заливом.

   — Это только сараюшка, но там есть камин и плита, — сказал Антоний.

   Для меня это стало еще одним откровением.

   — Шелл никогда мне об этом не говорил, — сказал я, и слезы навернулись мне на глаза.

   — Черт возьми, малыш, у него есть секреты, которыми он даже с самим собой не делится. Не обижайся, — сказал Антоний, выруливая на дорогу.

   В свете фар поблескивал тонкий слой снега, лежащего на дороге, — снегопад уже прекратился.

   — Дело не в этом. — Я уже не скрывал слез.

   — Но одна хорошая новость все же есть, — добавил Антоний. — Сегодня я неплохо разглядел так называемого призрака. Он никакое не чудовище. В этом я уверен — послушать только, как он завопил, когда Шелл кинул в него перо. Просто он какой-то урод с рыхлой кожей и большой шишковатой головой. К тому же ему давно пора к дантисту. Правда, он в отличной форме и силен как бык. Хреново, наверное, шляться в одних трусах в такую погоду — а на нем, кроме трусов, ничего не было. Но ничего особенного в нем нет — пара пуль уложит его как миленького.

   — Они его убьют? — спросила Морган, наклоняясь к переднему сиденью.

   — Кого — Шелла? — переспросил Антоний. — Не знаю.

   Морган откинулась к спинке и снова принялась плакать. Я повернулся и посмотрел на Исабель — она еще не вышла из шока и сидела, уставившись перед собой пустым взглядом. Только Антоний вел себя так, будто мы ехали на обычное дело.

   Путь от северного берега острова к южному был довольно долог. Исабель и Морган в конце концов задремали, нервы у обеих были на пределе. Меня тоже одолевала усталость, глаза моргали со страшной скоростью, мозг стал неповоротливым. Я старался не уснуть, чтобы не оставлять Антония одного, но усталость брала свое.

   Антоний долго молчал, но где-то в середине пути повернулся ко мне и спросил:

   — Ты не спишь?

   Я тряхнул головой, прогоняя сон, выпрямился и ответил:

   — Нет.

   — Слушай, мы с Шеллом договорились вчера вот до чего. Я неплохо исполняю приказы, но вот соображать — тут меня уволь. Он сказал, если с ним что случится, то ты за главного. Так вот, малый, с этого момента ты — босс.

   — Что? — переспросил я, думая, что ослышался.

   — Ты уже мужчина, малыш.

   — О'кей.

   Больше я ничего не смог выдавить из себя. Я слишком устал и не мог осознать, что мне принесет мое новое положение. Первое, что я сделал в качестве главы нашего маленького предприятия, — свернулся калачиком и уснул.

Ё-МАЁ

   К полудню следующего дня, выспавшись и поев, мы с Антонием вернулись в дом. Исабель и Морган остались в рыбацком домике — место было уединенное и казалось вполне безопасным. Еще я попросил Антония научить Исабель стрелять из пистолета, который мы ей и оставили.

   Груз ответственности начал давить на меня на обратном пути к северному берегу, и, хотя перспектива отдавать распоряжения пугала меня, я не мог не улыбаться, вспоминая, как всего пару дней назад чувствовал себя зрелым мужчиной, потому что одной рукой обнимал женщину, а в другой держал бокал с коньяком. Теперь мне пришло в голову, что взрослость — это прежде всего способность вызывать доверие у других людей и умение выкручиваться из неприятностей.

   Антоний подпер заднюю дверь, чтобы та не открывалась, а на место главной двери прибил гвоздями старый ковер, чтобы защититься от осеннего холода. Я растопил камин в гостиной обломками мебели. Когда огонь занялся и дом начал согреваться, я принял мое первое решение: направился в свою спальню, взял тюрбан, широкие штаны и рубашку с высоким воротником — свой реквизит, и большая часть того жульничества, что называлась словом «Онду», отправилась в огонь. От всего этого, словно от злобного джинна, повалил черный дым, вонь по дому пошла неимоверная — и это казалось мне в чем-то справедливым.

   Потом я направился в комнату Шелла, выбрал один из его шелковых костюмов (кремового цвета, с жилеткой), пару лаковых туфель и темно-синий галстук. Я интуитивно чувствовал, что эти вещи мне пойдут. Удачей было то, что Шелла похитили в пижаме: значит, его бумажник (нам были нужны деньги) вместе с отмычками (я знал, что они нам пригодятся) остались в доме. Зачесав назад волосы перед зеркалом, я принялся изучать свое отражение, и мне вдруг пришло в голову, что я, как одна из бабочек Шелла, наконец-то вылупился из кокона.

   Я вошел в кухню, где готовивший кофе Антоний поднял на меня глаза. Я понял, что он отметил факт моего переоблачения, однако ничего не сказал, а продолжил наливать воду.

   — Они перерезали телефонный провод? — спросил я.

   — Нет.

   — Улучишь время, позвони Халу Излу, растолкуй ему, что случилось с Шеллом, и скажи, что он нужен нам здесь как можно скорее. Мы подхватим его на вокзале.

   — Хорошо, босс. — Антоний поставил кофейник на плитку и пошел в кабинет звонить.

   Я сел за кухонный столик и принялся суммировать все, что я знаю и что мне нужно узнать, разглядывая замысловатый мозаический рисунок на крылышках Colubura dirce — мертвая бабочка лежала рядом с сахарницей. Моя единственная цель состояла в том, чтобы вернуть Шелла. Меня больше не волновало, сможем ли мы разоблачить Агариаса или отомстить за Шарлотту Барнс.

   Когда мы несколько часов спустя подхватили Хала на вокзале в Порт-Вашингтоне, на нем были пальто с очень длинными рукавами, перчатки и шляпа с необыкновенно широкими полями, скрывавшая его лицо от любопытных и жестоких взглядов.

   — Есть новости от Томми? — спросил он, устраиваясь на заднем сиденье «корда» и снимая свою громадную шляпу.

   — Никаких, — ответил Антоний.

   — Малыш, что с тобой? — Хал стащил перчатки. — То я тебя вижу в роли свами, а теперь ты жиголо. Да у тебя больше лиц, чем у Лона Чейни.[69]

   — Малыш теперь за главного, — объяснил Антоний.

   — Ё-маё, — сказал Хал. — Поздравляю с повышением. — Он протянул мне руку, и я пожал ее.

   — Не то чтобы я очень рвался, — сказал я. — Но вы с этого момента можете называть меня Диего.

   Я почувствовал руку Хала на своем плече.

   — У тебя все получится, Диего, — заверил он.

   — Спасибо, — поблагодарил я.

   Назвав свое имя, я словно перепрыгнул через высокий забор.

   — Ты еще погоди — узнаешь, какую работенку он для тебя придумал, — сказал Антоний, улыбаясь в зеркало заднего вида.

   И тут я поднял ошейник и поводок, которые до этого прятал от Хала.

   — Старый поводок и старый ошейник, — сказал Хал, глаза его расширились. — Ты беседовал с моими старыми подружками?

   — Не знаю, как и сказать, чтобы вас не обидеть… — начал я. — Но вам придется сыграть собаку.

   — Как это может меня обидеть? Это же мой хлеб. Ты хочешь, чтобы я кого-нибудь укусил, написал на фонарь, потерся о ноги какой-нибудь дамочки? Только скажи.

   — Тебе придется раздеться, — сказал Антоний.

   Хал завыл.

   — Кажется, это будет лучше, чем я думал, — сказал он и начал снимать с себя пальто и расстегивать рубашку.

   — Нужно было положить брезент на заднее сиденье, — заметил силач.

   — Иди в жопу, Генри. Диего, ты мне выдашь указания? Или просто нужно вести себя по-собачьи?

   — Вести себя по-собачьи, — подтвердил я.

   — Это моя специальность.

   Потом Хал надел ошейник, а я рассказал ему о своем плане. Въехав в Колд-Спринг-Харбор, Антоний спросил:

   — Какая нам нужна улица?

   Я посмотрел на бумагу, которую дал мне Стинтсон.

   — Бангтаун-роуд, — сказал я. — Это должен быть третий поворот налево.

   Когда мы медленно проехали мимо КЕА, день уже начал клониться к вечеру. Канцелярия располагалась в довольно большом здании, стоявшем в глубине участка. Прямая дорожка вела от улицы прямо к парадному подъезду. Мне сразу же пришла в голову мысль о том, что КЕА пытается спрятаться среди деревьев, пока ее «исследователи» занимаются своей гнусной работой. Я попросил Антония доехать до конца квартала и припарковаться. За домом были поле и рощица, и я рассчитывал подойти к зданию сзади.

   — На это может уйти какое-то время, — сказал я Антонию. — Когда Хал вернется в машину, покатайся немного, а потом выезжай на Бангтаун и встань так, чтобы видеть меня, когда я выйду из здания. Возможно, нам придется действовать быстро.

   — Нет проблем, — ответил он.

   — Ну тогда пошли, — обратился я к Халу.

   — До встречи, Генри, — попрощался он и натянул на себя свое пальто.

   — Оставь в этой конторе побольше блох, — сказал Антоний.

   Хал рассмеялся, но как только он вышел из машины, его манеры моментально переменились. Теперь он был мрачной ошибкой природы, существом, сбежавшим незнамо откуда: об этом говорил надетый на Хала ошейник с поводком. Его физиономия выражала полнейшую тупость, а из уголка рта начала тянуться ниточка слюны. Когда я двинулся к зданию, Хал засеменил рядом со мной, как бестолковое животное. Эта перемена поразила меня. Хал Изл был настоящим профи.

   Мы пересекли поле и осторожно двинулись среди деревьев к тыльной стороне здания, глядя на окна — не смотрит ли кто на нас. Спрятав пальто Хала в рощице, мы устремились из-под прикрывающей нас листвы к левому крылу здания, прижимаясь к земле, чтобы не высовываться за нижний край окон. Когда мы добрались до дома, я вытащил из кармана маленький бумажный пакетик и протянул его Халу. Он открыл его, откинул назад голову и высыпал немного белого порошка из пакетика себе между губ. Пожевав немного пищевую соду, он смочил ее слюной, и скоро вокруг рта у него появилась пенящаяся жидкость.

   — О'кей, — прошептал я, — замечательный вид.

   Я стоял спиной к боковой стене, пытаясь представить себе, как будет исполняться мой план, согласно которому Хал должен был войти внутрь и, словно потерявшись, пробежаться по коридору. Потом он должен был опуститься на четвереньки, зарычать, заскулить, а затем лечь на пол и свернуться калачиком, чтобы выманить охранника с его места. Идея состояла в том, чтобы охранник выбежал за ним на улицу и отвлекся на какое-то время от входных дверей, а я бы проскользнул внутрь.

   Ожидание стало настоящей пыткой. Я начал волноваться — вдруг у охранника окажется пистолет, и он, испугавшись Хала, вытащит оружие. Незаметно для меня сгустились сумерки, и с наступлением темноты мои мысли стали еще мрачнее. Когда я уже был готов выйти из укрытия и отправиться на спасение Хала, раздался звук открываемой двери. Я выглянул из-за угла и увидел человека-собаку на четвереньках — Хал принялся носиться туда-сюда около дверей, которые закрылись за ним. Охранник явно решил остаться внутри. Хал рычал и лаял, царапал стекло двери — все тщетно. И тут я понял, что на месте охранника тоже, наверное, не пожелал бы подходить слишком близко к такому существу. Видимо, я ошибся в своих расчетах, решил я.

   Прошла еще минута, и я окончательно уверился, что мой план провалился, но тут — гениальное наитие, иначе не назовешь, — человек-собака неожиданно повернулся к дому боком, поднял ногу и принялся окроплять дверь. Продолжая мочиться на ходу, он на четвереньках бросился к другому углу здания. Дверь распахнулась, и я из своего укрытия увидел, как из нее выскочил охранник в синей фуражке и форме, с полицейской дубинкой в руках.

   — А ну мотай отсюда, грязная дворняга! — завопил он.

   Хал встал на ноги и завернул за угол здания.

   — Господи Иисусе, — сказал охранник, сделал два-три шага, словно собираясь преследовать Хала, но потом остановился.

   И тут я припустил к двери, стараясь шагать на цыпочках, чтобы не шуметь. Охранник отошел от двери не больше чем на восемь футов, и меня наверняка бы засекли, но в этот момент Хал снова выставил из-за угла свою большую собачью голову и злобно залаял. Охранник чуть подпрыгнул, взмахнул дубинкой и бросился в погоню. Я не видел, что случилось потом. Я уже был в здании, прошел через вестибюль и дальше по коридору налево, как говорил Стинтсон.

КОЕ-ЧТО О МУТАЦИЯХ

   Как я и рассчитывал, коридоры в этот поздний час были пусты. За следующим поворотом я нашел кабинет, о котором говорил Стинтсон. Дверь была не заперта, помещение за ней оказалось пустым, хотя свет уже был включен. Я вошел и запер за собой дверь. У трех стен кабинета стояли деревянные каталожные шкафы, а у четвертой разместился высокий шкаф с книгами. Стол с лампой, рядом — стул, а напротив него, перед окном, — диванчик.

   Я принялся пробегать фамилии на каталожных шкафах. Благодаря Стинтсону я имел общее представление об архиве Агариаса, и найти конкретные ящики с интересующими меня сведениями не составляло труда. Но первый же ящик, который я попытался выдвинуть, оказался запертым. Я вытащил отмычки Шелла и приступил к работе. Несколько секунд спустя раздался слабый щелчок, одно легкое движение руки — и длинный ящик выехал наружу. Я увидел папки, плотно набитые бумагами.

   Я не знал, с чего начать. В шкафу были еще три ящика, тоже набитые бумагами. «На это уйдет целая вечность», — подумал я, чувствуя, как искорка паники разгорается в моей груди.

   Я глубоко вздохнул и, понимая, что ничего другого не остается, вытащил громадную кипу папок — примерно четверть того, что было в ящике. Я аккуратно положил их на одной стороне стола, потом снял пиджак, повесил его на спинку стула, засучил рукава рубашки, взял верхнюю папку и приступил к работе.

   Поначалу я ничего не мог понять. Там было много научных терминов, связанных с группами крови, уравнений, формул и данных по отдельным подопытным. Максимум, что я мог сделать, — это пробежать страницы в поисках наводящего слова или чего-нибудь, проясняющего написанное.

   Заканчивался первый час моих исследований, и я начал перелистывать страницы, не читая их, переходя от папки к папке, пока кипа передо мной не превратилась в две, потом в три, а потом в нагромождение папок. Я уже начал думать, что, видимо, моя поездка в КЕА, вызов Хала из Бруклина, вся тщательно продуманная авантюра обернется пустым звуком, но тут я наткнулся на что-то, звучавшее знакомо. Я вспомнил слова Стинтсона об экспериментах Агариаса с близнецами — судя по тексту, который был у меня перед глазами, я случайно оказался в самой гуще отчетов об этой работе.

   Я вернулся немного назад, нашел бумаги, относящиеся к началу этих исследований, и стал смотреть по порядку. Хотя глаза мои к тому времени уже утомились, а спина побаливала после долгого сидения за столом, у меня открылось второе дыхание — я почувствовал прилив энергии, зрение прояснилось. Вдруг мне попалась фамилия Шоу. Я читал быстро, понимая, что передо мной какие-то части головоломки.

   Когда я обнаружил один интересный факт, касающийся Морган, за дверью раздались шаги. У меня не было даже времени подняться со стула. Дверь сначала осторожно приоткрылась, а потом распахнулась целиком. В проходе стоял улыбающийся Агариас. Я встал, полагая, что меня ждут неприятности.

   Он наклонил голову вниз, посмотрел на меня поверх оправы своих круглых очков и сказал:

   — Неужели перед моими глазами духовный учитель субконтинента? Онду, так, кажется?

   — Что вы сделали с Шеллом? — спросил я.

   — Он у меня под замком. В безопасности. Пока.

   Видя, что Агариас один, я начал обходить вокруг стола. Больше всего мне хотелось дать ему в морду.

   — Прошу вас, сядьте, — сказал он и, увидев, что я не останавливаюсь, добавил: — Если вы хотите увидеть мистера Шелла, я бы на вашем месте сел.

   Я остановился, разжал кулаки и отступил.

   — Сядьте, и я расскажу вам все, что вы хотите знать. Правда. Мне нечего скрывать. Но позвольте предупредить вас на тот случай, если вы не сможете себя контролировать: у меня есть пистолет, и я с удовольствием пристрелю вас. — Он похлопал себя по боковому карману пиджака и сел на диван.

   — Как вы узнали, что я здесь?

   — После того как вы и Шелл ездили к Стинтсону, я догадался, что вас нужно ждать здесь.

   — К Стинтсону? — Я предпринял слабую попытку скрыть правду.

   — Да. Бедняга Стинтсон. Похоже, его имя завтра будет на первых страницах газет, крупными буквами. Боюсь, что-то вроде ограбления.

   Я закрыл на секунду глаза, поняв, что мы стали причиной гибели этого человека.

   — Хорошо, — сказал я наконец. — Все, что мне нужно, это Шелл. Скажите, что я должен сделать, чтобы вы его отпустили, и мы забудем о вас навсегда.

   — Очень просто. Мне нужна Морган Шоу. Справедливый обмен.

   — Зачем?

   — Она необходима для моих исследований.

   — Она по закону ваша дочь, не так ли?

   Агариас кивнул:

   — Я ее удочерил. И ее брата тоже. Близнецы, рожденные от близнецов, рожденных от близнецов.

   — А что такого в близнецах?

   — Хороший вопрос, — погрозил он мне пальцем. — Мы знаем, что инцест порождает аномалии, верно?

   Я кивнул.

   — Вот почему запрещены браки между братьями и сестрами, даже двоюродными. Но эту семью я обнаружил в жуткой глуши — никакие законы там не действовали. Я дождался, когда дети подросли, и, скажем так, убедил их совокупиться. А теперь представьте: если простое кровосмешение ведет к мутациям, то к чему может привести кровосмешение между близнецами? Понимаете? Когда я только столкнулся с этими дегенератами, уже первые исследования крови позволили выявить некоторую аномалию. Во втором поколении она стала еще более ярко выраженной.

   — Если уж зашла речь о мутациях, что это за существо вы посылали, чтобы убить Паркса, а потом навестить нас дома?

   — Это мой сын Мерлин, — с улыбкой сказал Агариас. — Впечатляющая физическая мощь, не правда ли?

   — Он урод.

   — Ну-ну. Мерлин очень необыкновенная личность. Да, особой красотой он не блещет. Но возьмите, например, его кожу. Он не альбинос. Альбинизм — это отсутствие пигментации. У него белый пигмент. И еще одно очень примечательное свойство: у него кровь, какой нет больше ни у одного человека.

   — Что это значит? — спросил я.

   — Это значит, что кровь у него уникальная. Если сделать ее анализ, то вы не получите никакой из существующих групп: А, А отрицательная, В, В отрицательная, АВ или ноль. Такая кровь только у него и еще у одного человека.

   — У его сестры. У Морган.

   — Для мокрозадого[70] вы довольно проницательны.

   — Не слишком. Для чего именно она вам нужна?

   — Морган, Мерлин — вы, видимо, не уловили связи с артуровским циклом.[71]

   Я помотал головой, хотя о связи и догадался.

   — Я стал приемным отцом для обоих, но сразу же решил для себя, что работать буду только с мальчиком. Я тренировал его с самого рождения — конечно, физически, как цирковое животное. Его умственные способности оставляют желать лучшего. Но меня больше всего интересовала его кровь… Стране нужна сила, чтобы спасти нас от экономического спада, но, к несчастью, для этого не хватает настоящих мужчин. Те, в ком течет английская кровь, наши законные предки, построят здесь великую цивилизацию. Нам необходимо депортировать или устранить тех, у кого наследственность гораздо слабее. Но часть тех, в ком течет смешанная кровь, могут пополнить ряды рабочих. Моя теория состоит в том, что необычная кровь Мерлина может свести на нет отрицательный фактор, может очистить кровь полукровок, например, девочки Барнса. Иными словами, вымыть еврейскую составляющую ее крови.

   — Значит, девочка была частью эксперимента. Вы сделали ей переливание, и она умерла. Сколько еще людей вы погубили вашими экспериментами?

   — Поверьте мне, — сказал он, подвигаясь на самый краешек дивана, — мы движемся вперед, прогресс очевиден. Я думаю, что решение проблемы — Морган. Мне не следовало забывать о ней, сосредотачивая все усилия на ее брате. Теперь я уверен, что ее кровь содержит составляющую, необходимую для достижения моей цели.

   — Разве человек, который так обходится с детьми, может создать великую цивилизацию?

   — Кажется, вы не одобряете моих действий? — В голосе Агариаса прозвучало напускное сожаление. — Моя работа гораздо важнее, чем отдельные жизни.

   — А если я пойду в полицию?

   — Подумайте хорошенько, мой мальчик. Вы ведь нелегал. Они скорее предпочтут вас депортировать, чем вести с вами беседы. А у меня очень влиятельные спонсоры.

   — Но тут есть одна проблема, мистер Агариас.

   — Какая же?

   — Я не знаю, где находится Морган. Она исчезла на следующий день после того, как мы с Шеллом повстречали ваших друзей у ее домика. Она не хотела, чтобы мы пострадали из-за нее.

   — Очень печально, — сказал он. — Бедный мистер Шелл. Похоже, он кинул свою последнюю подружку.

   — Но может, нам удастся ее найти.

   — Я могу дать вам три дня. После этого я продолжу эксперименты и сделаю переливание Шеллу. Ведь он наполовину еврей — по матери. Вы же знаете.

   — Нет, — сказал я. — Он никогда об этом не говорил.

ПАТРИОТ

   — Три дня, — повторил Агариас. — К концу этого срока я свяжусь с вами. Если вы ее найдете, мы договоримся о встрече. Если нет — то мы прокалываем вену Шеллу, а мой мальчик, Мерлин, нанесет вам еще один визит. На этот раз я попрошу его принести мне голову того тупого верзилы.

   — Агариас, — сказал я, когда он поднялся, собираясь уходить. — Знаете, ваше имя что-то не очень похоже на английское. Кто вы?

   — Я патриот, — улыбнулся он.

   — Позвоните мне, я ее найду, — сказал я, когда он направился к двери.

   Прежде чем выйти, он остановился и сказал:

   — Три дня, мой друг. Не больше.

   Я опасался, что Агариас сообщит охраннику о постороннем человеке в здании, а потому в ту секунду, когда дверь закрылась, я пересек кабинет и запрыгнул на диван, оставив папки грудой валяться на столе. С дивана я открыл окно и снял противомоскитную сетку. Когда я выпрыгнул из окна и приземлился на землю у торца здания, было уже темно. Я не стал оглядываться и проверять, видел меня кто или нет, а просто побежал в сторону улицы. Несколько секунд спустя Антоний подогнал машину, и я забрался на сиденье.

   Хал сидел сзади, и я первым делом спросил его, удалось ли ему уйти без проблем.

   — Этот тип гнался за мной до самой рощицы, — ответил он. — Но как только я оказался в тени деревьев, он остановился и лишь крикнул мне несколько раз вдогонку: «Грязная дворняга». Не хотел связываться с собакой в темноте леса. Уж я бы отделал его этой дубинкой.

   — Грязная дворняга, — смеясь, повторил Антоний. — Может, этот тип и в самом деле решил, что ты — собака.

   — Пока я был внутри, меня посетил один интересный визитер, — сообщил я им, и когда они узнали, что это был Агариас, то предложили тут же вернуться и разобраться с ним.

   Я попросил моих спутников успокоиться и подробно рассказал все, что узнал.

   — Мы должны разобраться с этим шмеком,[72] — сказал Хал.

   — Если бы мы только знали, где они держат Шелла, — сказал я, — можно было бы вернуться и разобраться с доктором. Я так думаю, его держат в специальной лаборатории, о которой говорил Стинтсон. Я надеялся найти адрес в этих папках, но Агариас вряд ли афиширует ее местонахождение, учитывая, что он там убивает детей и выращивает уродов вроде этого циркового животного.

   — Ты говоришь об этом — бледном и рыхлом? — спросил Антоний.

   — Вообще-то эта тварь считается его сыном. Его зовут Мерлин.

   — Чем он его кормил?

   — Он брат Морган.

   — Что? — переспросил силач, на мгновение снимая ногу с педали. Придя в себя, он произнес: — Впрочем, можно было догадаться — они оба белы, как молоко. Но бог ты мой, в этом семействе вся красота досталась ей.

   — А вы знаете, где эта женщина, на которую он хочет обменять Томми? — спросил Хал.

   — Да, знаем. Она у нас, — сказал я. — Но не думаю, что могу просто обменять ее на него.

   — Тебе придется это сделать, — сказал Хал. — Иначе Шеллу придется плохо.

   — Я знаю, что Шелл не позволил бы мне это сделать.

   — Не совсем так, — возразил Антоний. — Шелл придумал бы какой-нибудь хитрый ход.

   — Да, — согласился я. — Но нам для этого нужно преимущество, которого у нас сейчас нет.

   — Рассчитывайте на меня, — сказал Хал.

   — Возвращайтесь в Бруклин, — велел ему я. — Пусть Сал поможет вам собрать всех, кто хочет нам помочь. Ждите. Я могу позвонить в любую минуту. Мне нужно, чтобы вы были готовы действовать через секунду после моего звонка.

   — Договорились.

   — Не езжай на вокзал, — обратился я к Антонию. — Мы заправимся и довезем Хала почти до нужного места, потом высадим у Капитана, но не у его квартиры. Боюсь, что Агариас посадил кого-нибудь нам на хвост. Он знает, что мы были у Стинтсона, — сказал, что они замочили беднягу. Если они следят за нами, то отделаемся от хвоста в городе. Поедем по платной дороге — сворачивай на Мотор-Парквей.

   — О'кей, — сказал Антоний. — Если мы приведем их в Вавилон, они получат и Морган, и Шелла.

   В Бруклине мы довезли Хала до дома Капитана Пирса и немного там задержались, желая убедиться, что за нами никто не следит. Старый негр и метатель ножей во время Гражданской войны был пятнадцатилетним мальчишкой, служил разведчиком у федералистов. А этим вечером он послужил Антонию и Халу, угостив их домашним пивом, которое готовил сам в бочке на кухне. Я рассказал ему, что случилось с Шеллом, и он предложил свои услуги, если будет нужно. У Капитана была трясучка, и глаза начали мутнеть, но нож он по-прежнему метал точно в цель, что и продемонстрировал, установив на голове у Антония яблоко и пронзив его ножом из другого конца комнаты.

   В рыбацкий домик мы вернулись только после полуночи. К тому времени кулаки у меня только-только начали разжиматься. Антоний вел машину по меньшей мере вдохновенно. Удивительно, что штаны у меня остались сухими после всех этих поворотов на двух колесах, обгонов, срезания углов по полям. Если и после этого бандиты Агариаса остались у нас на хвосте, они достойные противники. Я был вымотан, мозг мой устал от составления планов — как спасти Шелла и не выдать Морган. Я знал, что утром мне придется все ей рассказать, и уже одно это мучило меня.

   Исабель встретила меня у двери с пистолетом в руке.

   — Не стреляй, — сказал я, обнимая ее.

   Исабель поцеловала меня и сказала, что день прошел спокойно. Она ходила в город на маленький рыночек — купить какой-нибудь еды и приготовить обед. В домике висел густой запах наваристого картофельного супа с беконом и луком, что сразу же напомнило мне о матушкиной кухне.

   — Вот только перца нет, — покачала головой Исабель.

   Она поставила всем — Антонию, себе и мне — по тарелке и выдала по ломтю хлеба. Морган спала в задней комнате.

   За едой мы с Антонием рассказали ей о том, что случилось в КЕА. Хала Исабель никогда не видела, поэтому нам пришлось его описать, а потом Антоний рассказал ей несколько историй из тех давних времен, когда он с Халом работал в одной бродячей труппе. Наконец силач встал из-за стола.

   — Этот обед навел меня на мысль, что мои кулинарные способности никуда не годятся. — Он оглядел крохотный домик, потом взял со стола пистолет и сказал, что мы можем разместиться на диване, а он будет спать в машине. — Если увижу что-нибудь, нажму на клаксон, — сказал Антоний, уходя. — Черт, жаль, не взяли из дома бутылку.

   Мы с Исабель молча убрали со стола, а когда закончили, я сел на диван и откинул назад голову. Она подошла ко мне и легла, положив голову на подушку, упертую мне в бедро. Именно в такой позе застал я Морган и Шелла, когда видел его в последний раз.

   — Морган рассказала мне о ее жизни в городе, — прошептала Исабель. — Очень грустно. Она убежала из дома и в конечном счете устроилась работать к одному человеку. Ну, ты понимаешь, сото puta.[73] Однажды она вернулась туда, где он держал всех своих женщин, и нашла его на полу мертвого, с пулей в затылке.

   — Что-то в этом роде мы уже слышали, — сказал я.

   — Кажется, ей очень нравится Шелл.

   — Да. Они нужны друг другу. Но что делать мне? Сейчас дела обстоят так, что либо он, либо она.

   — Pensarás en algo; duérmete,[74] — сказала она.

   События прошедшего дня причудливой мозаикой пробегали перед моим мысленным взором — вот Хал бегает туда-сюда, абсолютно голый, вот ухмыляется Агариас, а вот смертельный номер — Антоний за рулем. Все это заканчивалось мертвой бабочкой на кухонном столе в нашем доме. Внезапно крылышки бабочки встрепенулись, и она взлетела. Я смотрел, как бабочка порхает в воздухе, взмывает в небеса — туда, где раньше был потолок, и тут я понял, что сплю.

ВЫСШИЙ КЛАСС

   Было позднее утро, и я сидел на кухне в доме Шелла. Антоний вернулся со свежей газетой, но не бросил ее на стол, как обычно. Газета, свернутая, оставалась у него под мышкой, когда он наливал кофе, а потом Антоний положил ее первой страницей вниз, подтащил стул и сел рядом со мной.

   — Стинтсон? — спросил я.

   Он поскреб затылок и кивнул:

   — Досталось ему. Пуля в затылок.

   — Ограбление.

   — Так написано.

   — Агариас совсем распоясался, — сказал я.

   Антоний издал какой-то печальный смешок.

   — Ты подумай о его плане. Судя по тому, что ты сказал, он берет кровь у ошибок природы и пытается с ее помощью улучшить кровь тех, кого считает ошибками природы иного вида. Какой в этом смысл?

   — Я думаю, что его привлекает белизна кожи — так сороку привлекают блестящие предметы. Это все связано с белизной.

   — И еще с кровью. Самое дрянное — когда такой вот хрен решает, что должен спасти людей от них самих.

   — Короче, мы оба считаем, что Агариаса так или иначе необходимо остановить, — сказал я.

   — Босс, только ты не заблуждайся на его счет. На тот случай, если у тебя другое мнение, знай: будь у него хоть малейший шанс, он нас непременно укокошит. Мы поменяем Морган на Шелла, а потом он нас всех отправит на тот свет. Так что ты, думая над спасением Шелла, имей это в виду.

   Я кивнул:

   — У меня в голове пустота. Я даже не могу сообразить, что бы нам поесть на ланч.

   — В общем, прижал он нас к стенке.

   — Мы даже не знаем, жив Шелл или нет, — сказал я.

   С этого момента Антоний молчал все утро и добрую половину дня. Он узнал результаты скачек, побродил по дому, собирая кое-какие вещи, лежащие там и здесь после разгрома, несколько часов собирал мертвых бабочек в Инсектарии. Что до меня, я просидел за столом в кабинете с карандашом и бумагой наготове, чтобы набросать план — но план так и не материализовался.

   Сидя там и рисуя кружочки, я вспоминал свой разговор с Морган этим утром, перед тем как мы с Антонием уехали из рыбацкого домика. Ей было трудно смириться с тем, что Шелла похитили из-за нее. Я не думал, что она вполне поняла все последствия этого запутанного дела с участием Агариаса, Мерлина и ее самой. Узнав, что ее требуют в обмен на Шелла, Морган сказала, что с радостью пойдет на это, но потом разрыдалась и убежала в заднюю комнату. Мне не хватило духу пойти следом, а потому я просто попросил Исабель успокоить Морган, что она мне и пообещала. После этого мы уехали… чтобы заняться — чем?

   Так и прошел весь день. Ничего, кроме дурных мыслей — сочувствие семье Стинтсона, невиновный Керн, томящийся в тюремной камере, Барнсы, не знающие, от чего умерла их дочь. Мрачная реальность, точно какой-то ненасытный дух, проглатывала все мои идеи еще до их рождения. Я кусал ногти, стучал кулаками себе по вискам — все без толку. Наступили сумерки. Я позвал Антония, и он появился в дверях кабинета.

   — Пожалуй, день прошел впустую — можем возвращаться на южный берег.

   — Хорошо, босс, — сказал он, и сердце у меня упало, когда я увидел его унылое лицо.

   — Может, завтра что-нибудь образуется, — утешил его я.

   Антоний пошел за своим пальто, а я встал и бросил карандаш на стол. Мы встретились в гостиной и уже собирались отодвинуть в сторону самодельную дверь из ковра и покинуть дом, когда Антоний сказал:

   — Ах да, я же хотел взять бутылочку на вечер.

   — Хорошая мысль, — сказал я ему.

   Несколько минут спустя он снова появился из коридора с матовой бутылкой, в которой была янтарная жидкость.

   — Хорошая мысль, — повторил он. — Хоть что-то должно ведь быть хорошо.

   Мы вышли, ковер снова закрыл за нами дверной проем. Мы уже шли к «корду», когда я услышал вдалеке телефонный звонок.

   — Эй, — сказал Антоний, насторожившись, но я уже бежал по тропинке в дом.

   В кабинете, поднося трубку к уху, я дышал как паровоз.

   — Алло? — сказал я.

   Целую секунду трубка молчала, а потом внезапно раздался резкий голос.

   — Томми? — Это опять был Эммет Броган.

   — Его сейчас нет, — сказал я.

   У меня не было настроения докладывать ему обо всем, что случилось.

   — Ах, какой он занятой-презанятой.

   — Может, я чем могу помочь?

   — Да нет, малыш. Ничего особенного. Просто хотел поделиться с собратом-энтомологом интересными сведениями. Пятая страница вашей местной газеты. Я подумал, что он охренеет, прочтя это. В правом нижнем углу.

   — Я ему передам.

   — Ну а как ему понравилась информация по КЕА? — спросил Червяк.

   — Высший класс.

   — Самое подходящее словечко для этого блядства. — И он повесил трубку.

   Антоний уже стоял в коридоре и смотрел на меня с надеждой.

   Я положил трубку и спросил:

   — Где газета?

   — Там, — ответил Антоний.

   Я поднялся и последовал за ним по коридору. Сев за кухонный стол, разложил перед собой газету, стараясь не смотреть на фотографию Стинтсона в начале, перелистал страницы и остановился на пятой.

   — Вот, — показал я на заметку в нижнем правом углу. — Мальчик находит в Форт-Соланге экзотическую бабочку, — прочел я вслух, а потом быстро пробежал всю заметку.

   — Ну, что там? — поинтересовался Антоний.

   — Один мальчик вчера нашел красивую синюю бабочку в лесу, неподалеку от своего дома. Она была уже мертвая, но он отнес ее учителю биологии, который и сообщил о находке в газету. Учитель утверждает, что это совершенно невероятная находка — бабочки вида голубой морфо Менелай не водятся на острове, тем более осенью. Он считает, что бабочка прилетела с парохода рейсом на Нью-Йорк.

   — Шелл?

   — Допустим, учитель прав и это в самом деле морфо. Такие бабочки водятся в Южной Америке. С какой стати пароход с юга будет давать круг и идти по проливу, чтобы попасть в Нью-Йорк? И потом, при такой низкой температуре вряд ли она долетела бы с пролива до городка, где бы он ни был. Это наверняка Шелл оставил свою визитную карточку.

   — А где этот Форт-Соланга, черт бы его драл? Слышал о нем когда-нибудь?

   — Нет. Но место, откуда он выпустил бабочку, должно быть совсем рядом с местом, где ее нашли.

   — У меня в машине есть карта.

   Несколько минут спустя мы снова сидели за кухонным столом, и Антоний склонялся над картой.

   — Форт-Соланга — не название, а хрен знает что, — сказал он.

   — Дай-ка мне сигарету, — попросил я.

   Я не мог сидеть спокойно. Если раньше я пребывал в депрессии и толком не мог думать, то теперь испытывал такой прилив энергии, что мои ноги ходуном ходили под столом.

   Антоний залез в карман пиджака, вытащил пачку сигарет и зажигалку. Не сводя глаз с карты, протянул их мне.

   — Прикури и для меня, — сказал он.

   Выкурив вторую сигарету, он наконец проговорил:

   — О'кей, есть такое дело. Долбаный Форт-Соланга. Быстро дай карандаш, пока я его не потерял.

   Он взял карандаш, за которым я сходил в кабинет, и обвел нужное место, одновременно выпустив колечко дыма:

   — Это на востоке. Почти прямо на север от Кингс-парка вдоль пролива и к югу от Краб-Бич.

   — Завтра поедем туда, — сказал я. — В заметке есть адрес парнишки, который нашел бабочку. Скажем ему, что мы биологи или что-нибудь такое, сунем ему доллар, и пусть он покажет точное место, где нашел это чудо.

   Тем вечером после обеда мы сидели в рыбацком домике вокруг стола и наслаждались хорошим напитком из матовой бутылки. Морган присоединилась к нам — кажется, она была бодрее, чем утром. Все испытывали некоторую эйфорию — заметка о бабочке означала, что Шелл еще жив.

   Антоний рассказал, что, когда он собирал мертвых бабочек, в коридор проник ветер — видимо, отошла импровизированная дверь в виде ковра, — а оттуда и в Инсектарий.

   — Я-то его и не почувствовал вовсе, — сказал он, — но когда посмотрел на стол, где лежали дохлые бабочки, то увидел, что крылышки у них шевелятся, и мне на секунду пришла в голову мысль, что они оживают. Клянусь, я подумал, что в дело вмешались призраки. Это было как чудо.

   Когда стаканы наполнились в третий раз, Морган сказала:

   — Я сегодня весь день вспоминала прошлое и помню, что приемная мать как-то вечером, напившись, сказала, что у меня есть брат. Наверное, когда я была совсем маленькой, я его видела.

   — А как насчет Агариаса? — спросил я. — Его имя когда-нибудь возникало?

   — Не уверена. Но опять же я помню, что когда была маленькой, ко мне приходил какой-то доктор. Я думала, это регулярный осмотр, но одно время он приходил довольно часто.

   — У меня есть теория, — сказал я.

   — Я знаю, что ты имеешь в виду, — подняла руку Морган. — Наводки о местонахождении тел подбрасывал мне Мерлин.

   — Да, — сказал я. — Тот тип, с которым вы жили в Нью-Йорке, был убит точно так же, как Стинтсон и еще один исследователь. Наверняка Агариас все это время приглядывал за вами. Ему не нравилось то, что вы делали, а потому он прекратил эти отношения, не спрашивая вас.

   — Я почти благодарна ему за это.

   — Он проследил ваш путь до острова, а потом не спускал с вас глаз, но до недавнего времени не трогал. А теперь он решил, что ему нужна ваша кровь. Бандиты Агариаса подъезжали к вашему дому и посылали Мерлина захватить вас, но Мерлин не врывался к вам с криками, а вместо этого оставлял цветы, записки о том, где покоятся тела, и все в таком роде.

   — Но почему? — спросил Антоний.

   — Может быть, старина Мерлин не так уж и глуп, как того хотелось бы Агариасу. Может, он слышал, как Агариас говорил своим подручным, что вы — его сестра. Кто знает?

   — А это значит, — сказала Морган, — что ему известно о замысле Агариаса.

   — Именно, — подтвердил я. — Может, он и чудовище, но чудовище поневоле. Правда, рассчитывать на это не приходится. Мы не должны забывать, как он выдавил глаза Парксу, сломал шею охраннику и удушил дворецкого — все в один день.

   — И ко мне он, похоже, не питает особо теплых чувств, — сказал Антоний. — Я тебе прямо скажу: если до этого дойдет, я прикончу его, не задумываясь.

   — Антоний, я понимаю, что вы говорите, — вмешалась Исабель. — Но мне его немного жалко.

   — Хорошо, что ты не пожалела его тем вечером в доме Паркса, — сказал Антоний.

   Морган заплакала. По ее щекам потекли громадные, сверкающие слезы.

   — Извини, Морган. — Антоний потрепал ее по руке.

   — Ты тут ни при чем. Все это так печально.

   Чтобы загладить свою вину, Антоний предложил Морган сигарету, а она — видимо, в доказательство искренности своих слов — пропела ему пару куплетов из песни «Ты забыл перчатки».[75]

   После этого мне захотелось выпить еще.

ДОПРОС МАЛЬЧИКА

   Утром мы с Антонием допили виски из матовой бутылки, чтобы поправить голову, и поехали в дом Шелла. Там я принял ванну и взял другой костюм — на сей раз двубортный, серый в тонкую полоску. Антоний тоже принял ванну, побрызгался своим пахучим одеколоном и поменял костюм — мы хотели произвести наилучшее впечатление на родителей ребенка, который нашел бабочку. Была суббота, а это означало, что от школы, по крайней мере, он свободен. Не было еще и девяти часов, когда мы отправились в Форт-Солангу.

   Может быть, тут сыграло роль недавнее общение с Агариасом, но я решил, что европейское лицо в этой ситуации будет выглядеть убедительнее, а потому пропустил вперед Антония, который и поднялся первым на крыльцо дома на Клейтон-роуд. Он постучал в дверь, и на пороге появился рыжеволосый мальчик лет десяти, весь в веснушках.

   Прежде чем заговорить, силач снял шляпу.

   — Это дом того замечательного молодого человека, который нашел синюю бабочку?

   — Да, — ответил мальчик. — Это я ее нашел.

   — Не могли бы мы поговорить с кем-нибудь из твоих родителей?

   Мальчик исчез и через несколько минут появился, таща за собой женщину. Она окинула нас двоих взглядом, и на ее лице появилось кислое выражение.

   — Слушаю, — сказала она с таким видом, будто прикидывала, не захлопнуть ли дверь у нас перед носом.

   — Я профессор Крамшафт из Королевской академии бабочек, а это, — показал он на меня большим пальцем через плечо, — доктор Сан-Франциско, наш специалист по Южной Америке.

   — Hola, — сказал я и поклонился.

   — Доктор Сан-Франциско? — переспросила женщина, явно не поверив нам.

   Антоний, видимо, тоже почувствовал это и, засунув руку в карман, вытащил оттуда пятидолларовую бумажку.

   — Нас в академии очень заинтересовала бабочка, найденная вашим сыном. И мы подумали, может быть, вы позволите ему показать нам точное место находки.

   Женщина неуверенно посмотрела на нас. Антоний помахал купюрой:

   — Конечно, мы готовы предложить некоторую плату за беспокойство.

   — Даже не знаю, — сказала женщина.

   Антоний достал еще пятерку и зажал обе купюры в руке, чуть потряхивая ими. Думаю, что даже Шелл оценил бы такую ловкость рук — я и глазом не успел моргнуть, как купюры оказались в руке у женщины.

   — Джимми, — позвала она, и секунду спустя мальчик появился снова. — Надень пальто и отведи этих двух профессоров в лес, где ты нашел бабочку. Покажи им то место.

   — Хорошо, ма, — сказал мальчик и пошел одеваться.

   Он вернулся одетым для прогулки. Хотя недовольное выражение не исчезло с лица матери, уговор был дороже денег. Она поцеловала мальчика и сказала, что будет смотреть за нами из окна с задней стороны дома.

   — Если захотите купить ее, мы можем это устроить, — сказала она.

   — Я свяжусь с вами по этому вопросу.

   Мы улыбнулись, приподняли шляпы и последовали за мальчиком, который быстренько сбежал по ступенькам. Когда мы, обогнув дом, оказались на заднем дворе, Антоний сказал мальчику:

   — Твоей матери палец в рот не клади.

   — Папа тоже так говорит, — сказал Джимми.

   Мы прошли через двор и сразу оказались в леске, среди дубов и виргинских сосен, — лесок этот, казалось, граничил со всеми домами на улице. Мы прошли по опавшим листьям тропинкой, протоптанной, вероятно, местными детишками. Тропинка петляла среди деревьев, проходила между густых кустов.

   — И далеко тянется этот лес? — спросил Антоний.

   — Не знаю, — ответил Джимми. — Мне разрешают ходить не дальше дюн.

   Через несколько минут мы оказались на большой поляне, усеянной невысокими дюнами белого песка.

   — Тут я ее и нашел, — сказал мальчик.

   — А где именно? — спросил я.

   Мальчик оглянулся, словно соображая.

   — Вон там. — Он направился к ближайшей сосне и коснулся одной из веток.

   — Джимми, — сказал Антоний, подходя к мальчику чуть ближе. — Мне кажется, что ты кормишь старого профессора Крамшафта баснями.

   — Я нашел ее здесь.

   — Я знаю, дальше тебе ходить не разрешают, — продолжил Антоний. — Но давай не будем себя обманывать — ни один парень не станет все время подходить к дюнам и останавливаться.

   Мальчик покачал головой.

   — Я теперь должен возвращаться.

   Антоний наклонился, оказавшись лицом к лицу с мальчиком, и спросил:

   — Значит, говоришь, ты и твои друзья никогда не заходили за дюны, — посмотреть, что там такое?

   Я не верил своим глазам, но силач допрашивал мальчика.

   Джимми было занервничал, но тут пиджак Антония чуть распахнулся. Лицо мальчика расплылось в улыбке:

   — Эй, мистер, у вас пистолет.

   Антоний выпрямился.

   — Конечно, пистолет. Работа с бабочками — дело опасное. А ты любишь пистолеты?

   — Ага.

   Силач вытащил маузер и извлек из него обойму.

   — Держи, — сказал он, протягивая пистолет мальчишке. — Можешь его подержать. И веди нас, Джим. Нам нужна только полная правда.

   — Только маме не говорите.

   — Клянусь. — Антоний перекрестил сердце. — И вы тоже, доктор Сан-Диего.

   Мальчик повел нас дальше. Миновав два пруда, мы прошли по менее заметной тропинке. Она вилась змеей и упиралась в каменную стену высотой футов в десять. Здесь минут через пятнадцать и закончилось наше путешествие. Стена тянулась ярдов на пятьдесят вправо и влево.

   — И кто же здесь живет? — спросил Антоний.

   — Не знаю. Но бабочку я нашел на этой самой стене.

   Антоний вытащил из кармана две долларовые монетки.

   — Тут дальше может быть скользко, — заметил он. — Отдай-ка мне пистолет. — Мальчик вернул пистолет, а силач сунул ему в ладошку два доллара. — Ты молчишь про пистолет, а мы не ябедничаем твоей маме, что ты ходишь сюда.

   Джимми кивнул.

   — А теперь беги домой.

   Мальчик припустил назад между деревьев. Мы обогнули стену и пошли на запад, стараясь ступать как можно тише. Антоний на ходу засунул обойму назад в маузер.

   Если та часть стены, к которой вывел нас Джимми, тянулась ярдов на пятьдесят, то западная стена простиралась никак не меньше чем на семьдесят пять. Прижимаясь к стене, мы дошли до следующего угла. Стена, как видно, образовывала большой четырехугольник. Тут лес был не такой густой, и мы увидели, что приблизительно к середине этой части стены подходит грунтовая дорога.

   — Я проберусь туда и посмотрю, что внутри, — прошептал я.

   — Я пойду с тобой.

   — Нет, ты слишком большой. От меня меньше шума. Дай пистолет. А два доллара можешь оставить себе. — Я снял шляпу и протянул ее силачу, который присел на корточки и остался ждать.

   Я тенью проскользнул вдоль стены, держа пистолет дулом вверх и на изготовку — именно так делал Антоний. Когда я подобрался поближе ко входу, в который упиралась дорога, то увидел высокие металлические ворота. Я опустился на колени и на четвереньках стал пробираться дальше — по нескольку дюймов за раз, чтобы тут же остановиться и прислушаться. Добравшись до ворот, я перевел дыхание и, высунув голову, заглянул внутрь через прутья.

   Грунтовая дорога шла через ворота к высокому старому дому с широким крыльцом и двумя коньками. В конце ее, футах в десяти от дома, стоял черный «форд». На крыльце в кресле-качалке восседал человек в черном костюме и шляпе, с автоматом на коленях. На ступеньках сидел еще один человек в такой же черной одежде. Двор вокруг дома густо зарос деревьями, только перед фасадом было обширное пустое пространство, усыпанное листьями. Я уже хотел было убрать голову и потихоньку двинуться назад к Антонию, когда услышал шум прямо за стеной.

   Всего в нескольких дюймах от меня прошел третий человек — тоже в черном костюме и с «томми-ганом». Моя голова была так близко от земли, что он меня не заметил, но если бы повернулся, то наверняка увидел бы меня. Прежде чем шевельнуться, я дождался, когда он минует ворота и пойдет дальше вдоль стены. Отступал я такими же короткими шажками, какими добирался до ворот. Несколько минут — и я вместе с Антонием сидел на корточках за углом стены.

   — Наверняка оно самое, — сказал я. — Я видел трех этих ребят в черных костюмах.

   Антоний кивнул.

   — Кто, по-твоему, эти типы? — спросил я.

   — Разбирайся я в этом похуже, сказал бы, что гангстеры, но никогда не видел гангстеров в форме. Может, частная охрана, которую содержат богатые друзья Агариаса. А может, они на государственной службе.

   Я описывал Антонию дом за стеной, когда мы вдруг услышали звук стартера — и переместились за угол. Минуту спустя ворота открылись и оттуда выехал черный «форд», из-под его колес летела пыль.

   Мы быстро прошли через лес к нашему «корду», оставленному на Клейтон-роуд. Я хотел найти начало грунтовки, ведущей к лесному дому. Отъехав от дома Джимми, мы двинулись на юг, а потом свернули на первую дорогу справа. Вскоре мы увидели дорожку между деревьев. Антоний отметил ее на карте.

   — Не знаю, поможет ли нам это, но мы хотя бы знаем, где, вероятно, находится Шелл, — сказал я.

   — Начинай думать, босс. — И Антоний развернул машину в сторону нашего дома.

   Возвращаясь, мы проехали через маленький городок; это вполне мог быть Форт-Соланга — не знаю. Там было несколько магазинов и тротуары по обеим сторонам главной улицы — длиной в сотню ярдов каждый. Перед небольшим универмагом стоял черный «форд-А», который я видел за воротами лесного дома.

   Когда мы проезжали мимо, из магазина вышли двое людей Агариаса в черных костюмах, с пакетами оберточной бумаги в руках. Увидев их, Антоний нажал на газ, и мы исчезли из виду, прежде чем они успели взглянуть на нас.

   — Что ты думаешь? — спросил он. — Может, они тут закупали себе продукты на ланч?

   — Есть-то они должны. Вряд ли Агариас готовит для них.

   — А чего это ты улыбаешься?

   Только после этих слов я понял, что действительно улыбаюсь.

   — Есть план, — сказал я. — Вернемся домой, позвони Салу. Скажи ему, пусть приезжают сегодня вечером.

   — О'кей.

   — Скажи еще, что нам нужно оружие, а если сможет извернуться — пусть достанет динамитную шашку.

ЯРОСТЬ МОИХ ГОЛУБЕЙ

   Я послал Антония на юг за Исабель и Морган. После приезда Сала и остальных мы никак не поместились бы в маленьком домике в Вавилоне, а мне для моего плана нужно было собрать всех. Я рисковал, но другого выхода не было. Я надеялся, что Агариас слишком уверен в себе и считает, что загнал нас в угол и слежку за нами можно уже не вести. Если я ошибался, то, пришли он своих бандюков с Мерлином, когда все мы соберемся у Шелла, нам будет крышка. Я велел силачу посадить Морган на заднее сиденье.

   — Скажи ей, пусть наденет длинное платье и свитер с длинными рукавами, а волосы пусть подберет и повяжет косынку. И еще солнечные очки, если сможешь найти.

   Я сел и стал ждать Сала с отрядом из города, но времени даром не терял — пытался отшлифовать свою стратегию, состыковать все, что еще было не состыковано. Не исключалась вероятность, что кто-нибудь погибнет в стычке, и от этого мне становилось не по себе. На таких, как я и Хал Изл, нацелят автоматы. Расклад был явно не в нашу пользу.

   Приехали Морган, Исабель и Антоний, а следом, всего через несколько минут, две машины привезли рекрутов Сала. Мардж Темплтон по прозвищу Тонна первой вошла в дом, откинув ковер. За ней, подталкивая ее под зад, чтобы пропихнуть в дверной проем, шел Хал. Затем — Капитан Пирс в парадной форме: он нес чемодан с метательными ножами и прогулочную трость. Замыкал первую группу Сал в плаще и цилиндре — в левой руке он держал волшебную палочку, а в правой — динамитную шашку.

   Прошло несколько секунд, и следующая машина привезла мисс Белинду с клеткой, набитой голубями, Пиви Даннита с еще одной голубиной клетью, а замыкал шествие Джек Бантинг, мальчик-паук: он двигался, подтягивая свое тело на руках и упираясь в землю костяшками пальцев. Пиви сообщил Антонию и мне, что у Вонды работа и приехать она не смогла.

   — Черт, кому-то ведь надо же работать, — сказал, проходя мимо, Сал.

   Я увидел Антония в коридоре — он выходил из комнаты Шелла, неся четыре бутылки шампанского.

   — Думаешь, это хорошая идея? — спросил я.

   — Ты что — шутишь? Идея великолепная. Мы должны поддерживать боевой дух нашей армии.

   — Мне не надо, чтобы они напились.

   — А вот и нет, — прошептал он. — Надо. Потому что иначе, когда они узнают о «томми-ганах», им захочется улизнуть.

   Я согласился, предчувствуя недоброе. Вслед за этим примерно час все бродили по дому, выпивали, разговаривали, курили сигареты. Я представил Исабель и Морган каждому из волонтеров.

   Мисс Белинда сказала, что ей нужно куда-то выпустить голубей, и я провел ее в Инсектарий. Она кивнула и крикнула Пиви и Антонию, чтобы те принесли клети. Я закрыл дверь, и мисс Белинда сказала:

   — Ну вот и хорошо, пусть полетают.

   Антоний и Пиви подняли скользящие дверцы в торцах клетей, и птицы вырвались на свободу ураганом хлопающих крыльев и падающих перьев. Когда они нашли шестки и расселись, воздух заполнился безумным воркованием, отчего сама комната, казалось, задрожала.

   Мисс Белинда извлекла из складок платья маленький мешочек, засунула туда руку и, вытащив горсть золотистого зерна, стала разбрасывать его по полу, как фермер, засевающий поле. Голуби слетелись на корм и важно расхаживали по полу, покачивая головами. Когда мы выходили из Инсектария, стараясь не наступить на птиц, Антоний пробормотал:

   — А я-то раньше волновался, как бы тут бабочки все не загадили.

   Четыре бутылки шампанского быстро закончились, и некоторые гости стали спрашивать, нет ли у нас еще. Я попросил всех собраться в гостиной. Исабель и Хал принесли стулья из кухни, чтобы все могли сесть. Мардж заняла полдивана, но хотя бы взяла к себе на колени Джека Бантинга. Когда все расселись, я встал у окна лицом к ним. Антоний стоял слева от меня, держа руки за спиной, — его шоферская стойка «смирно».

   Вначале я поблагодарил всех за то, что они пришли, а потом сразу же перешел к делу.

   — Итак, — спросил я, — кто-нибудь смог принести оружие?

   — Я принес мой кольт, — откликнулся Капитан Пирс и поднял свой пистолет повыше, чтобы все видели.

   — Нет, вы только посмотрите на эту штуковину, — сказал Хал. — Она проржавела сильнее, чем номер Сала.

   — Он хоть стреляет? — спросил Пиви.

   — Не стрелял из него с тех пор, как… — Капитан тщетно пытался вспомнить, с каких пор.

   — Ну хорошо, — прервал его я. — Кто-нибудь еще?

   — Я захватил свой карманный пистолет, — сказал Пиви.

   — Сейчас не время для таких исповедальных признаний, — выдала мисс Белинда, и все разразились смехом.

   Как только хохот стих, Мардж пукнула — звук был такой, словно под ней взорвались несколько хлопушек.

   — У меня многоствольный, — сказала она.

   Снова смех. Джек Бантинг изобразил обморок.

   Мне не оставалось ничего другого — только ждать. Когда смех стих, я попросил у Сала динамитную шашку. Он встал и с важным видом протянул мне ее.

   — Двоюродный брат моей жены — бригадир взрывников, прокладывающих туннели метро. Он украл эту шашку, но сказал, что она — только половина настоящей из старой партии, и они иногда взрываются сами по себе.

   — Именно это я и хотел услышать, — сказал Хал.

   — Лучше всего быть с ней поосторожнее, — предупредил Сал, садясь на прежнее место.

   Я осторожно положил динамит на подоконник у себя за спиной.

   — Значит, этим наш арсенал исчерпывается, — подытожил я.

   — Со мной, конечно, мои ножи, — сказал Пирс.

   — А у меня в машине опасная бритва, — вспомнил Джек.

   — И не сбрасывай со счетов ярость моих голубей, когда я дам им команду, — прибавила мисс Белинда.

   — Отлично.

   И я начал свою приготовленную заранее речь об опасностях, которые нас ждут. Я был еще в самом начале, когда вмешался Хал.

   — Диего, послушай меня, я им все рассказал. Побереги энергию. Этот подлый сукин сын захватил Томми и хочет взять кровь у этой прекрасной молодой дамы, — он показал на Морган, — и дай ему волю, он стерилизовал бы или уничтожил и нас, но хуже всего, что он называет себя патриотом. Мы все понимаем — пули, кровавая баня, что угодно. Мы полны решимости прихлопнуть этого типа и освободить Шелла. Вопрос закрыт. К чему все эти сантименты?

   Последовали бурные аплодисменты, и я не был уверен — то ли все радовались, что Хал прервал мою речь, то ли восторгались его ораторским искусством. Но поскольку я заметил, что хлопают даже Антоний и Исабель, то остановился на втором.

   — О'кей, о'кей, — сказал я. — Прежде чем я перейду к деталям, скажи, Антоний, тебе есть что добавить?

   Антоний посмотрел на меня и кивнул.

   — Кроме оружия, я хотел предупредить вас всех вот о чем. Когда начнется вся эта заварушка, то если вы увидите, что на вас нападает этакий белокожий верзила, бросайте все и бегите со всех ног.

   — Черт, я всю свою жизнь тренировался в этом, — заметил Капитан Пирс.

   — Это самый жуткий тип, какого можно представить, — продолжил Антоний. — А голова у него — как тыква на День благодарения. Только с зубами. Он может любому из вас сломать шею голыми руками.

   — Он холостяк? — спросила мисс Белинда.

   Когда мне удалось наконец объяснить, чего я хочу от каждого, была уже почти полночь. Но стоило мне закончить, как все, словно по мановению волшебной палочки, собрались и стали выполнять полученные задания.

   Исабель и Хал принялись делать бензиновые бомбы из старых банок и обрывков материи. Сал Кутс, отрывая длинные полоски от старых газет Антония, обучал Пиви и Мардж тонкому искусству изготовления папье-маше. Морган отправилась на поиски ножниц. Джек, Антоний и Пирс сварганили из ремней упряжь для мальчика-паука. Дом до четырех часов утра был настоящим ульем, обитатели которого трудились не покладая рук.

   Когда все наконец улеглись — кто на диванах, кто на одеялах, кинутых на пол, — я решил присоединиться к Исабель и вздремнуть несколько часов. Проходя по гостиной, я увидел Капитана, расположившегося в шезлонге, и решил, что он спит. Но когда я проходил мимо, Капитан ухватился за рукав моей рубашки и посмотрел на меня своими мутноватыми глазами.

   — Совет одного капитана другому, — проговорил он. — Когда сражение началось, единственный настоящий враг — Сомнение. — И он, закрыв глаза, откинул голову назад.

   В кровати было тесновато. Справа от меня тихонько похрапывала Исабель, а слева тяжело ворочалось, толкало меня под ребра и разговаривало во сне Сомнение.

НИ ПУХА НИ ПЕРА

   Была середина дня, и мы с Антонием сидели за столиком перед окном кофейни, выходившим на главную улицу городка, который, насколько мы знали, назывался Форт-Соланга. Мы пили по третьей чашке кофе, хранили молчание, как статуи, и ждали знака. Улица была пуста, если не считать древнего негра с тростью, — он выбрал себе скамейку на углу, неподалеку от универмага, на другой стороне улицы. Мы сидели уже около часа, и официантка начала подозрительно поглядывать на нас.

   — Смотри, — прошептал Антоний.

   Я повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как с небес спикировал голубь и сел на голову старого негра. Птица оставалась там около минуты, а потом снова поднялась в небо. После этого старик встал и зашагал по тротуару на запад. Проходя мимо маленького магазинчика, он уже почти скрылся из виду. В это мгновение из магазина вышла ужасно толстая женщина, занявшая собой чуть ли не весь тротуар. Она медленно двигалась на восток, часто останавливаясь перед витринами и долго их рассматривая.

   Потом на улице появился черный «форд-А» — ехал он на запад. Проехав мимо нашей кофейни, он остановился, развернулся в обратном направлении и подъехал к тротуару перед универмагом. Из машины вышли двое мужчин в черном и скрылись за дверью магазина.

   Толстая женщина по-прежнему неторопливо двигалась по улице, направляясь к углу. Потом появилась уродливая фигура безногого калеки — он тащился мимо нашего окна в западном направлении, сидя на самодельной тележке и отталкиваясь от земли руками. Из магазина на противоположной от нас стороне улицы вышел еще один человек — костлявый, с торчащим кадыком и надвинутой на глаза шляпой. Держа руки в карманах, сложив губы трубочкой и посвистывая, он прошел мимо толстой женщины, идущей на восток.

   К тому времени, когда двое в черных костюмах вышли из универмага, толстая женщина разглядывала его витрину. Двое сели в машину, и тут же заворчал двигатель. Тощий в надвинутой на глаза шляпе резко повернулся, словно забыл что-то, и двинулся к универмагу. Когда «форд» отъезжал от тротуара, женщина повернулась со скоростью, никак не отвечающей ее сложению, сделала три шага, сойдя с тротуара, и оказалась точно перед радиаторной решеткой «форда». Она рухнула наземь с такой силой, что вполне могла бы пробить асфальт. Машина остановилась, и те двое вышли из нее. Женщина, корчась и крича, лежала на дороге.

   Крики женщины заглушили скрежет тележки, на которой калека пересек улицу, направляясь к месту происшествия. Двое в черном принялись поднимать женщину, и было видно, что задача эта отнюдь не из легких. Тощий, тоже пришедший на помощь женщине, нагнулся и поднял ее упавшую книжку и шляпу. Толстуха надела шляпу, взяла свою книгу, а потом, видимо, отвечая на вопрос одного из мужчин, кивнула и отерла слезы платком, который вытащила из сумочки. Тощий, похоже, был доволен, что в его помощи больше не нуждаются: он покинул группку людей у машины и продолжил гулять по улице.

   К этому времени тележка инвалида стояла прямо позади «форда»; калека распластался на ней. Когда толстуха вернулась на тротуар, тощий сошел с него, словно собираясь пересечь улицу, быстро развернулся и правой ногой толкнул тележку с калекой под машину.

   Двое мужчин в черном снова сели в «форд». Худой пересек улицу. «Форд» тронулся, тележка осталась на дороге. Войдя в кофейню, Пиви сел за наш столик.

   — Приехали, — прошептал он.

   — Будем надеяться, под машиной не слишком жарко, и шашка на мальце не взорвется, — сказал Антоний.

   В тот день, ближе к вечеру, я сидел в кабинете нашего дома и ждал звонка Агариаса. Я уже отправил две машины — к крыше каждой было привязано по лестнице — на улицу, где проживал маленький Джимми. Оттуда Исабель и большая часть нашей армии должны были выдвинуться к базе Агариаса, пройти с лестницами и бензиновыми бомбами по лесу, а затем мимо прудов и дюн.

   В ту минуту, когда солнце заходило, зазвонил телефон. Я снял трубку, зная, что услышу голос Агариаса.

   — Она у вас? — спросил он.

   — Да. Но она не хочет к вам. Мне пришлось ее связать.

   — Только смотрите, чтобы с ней ничего не случилось. Я знал, что на вас можно положиться.

   — Я хочу поговорить с Шеллом.

   — В этом нет необходимости. Я человек слова.

   — Либо я поговорю с ним, либо наша сделка расторгается.

   На другом конце провода наступило молчание.

   — Шелл, как вам прекрасно известно, очень нелегкий клиент, — сказал наконец Агариас. — Ему два раза почти удалось бежать. Мне пришлось посадить его на цепь и немного утихомирить.

   — Утихомирить? — сказал я, и в моем голосе прозвучала гневная нотка.

   Я заранее решил, что буду холоден как лед, но теперь терял контроль над собой.

   — Хорошо. У вас есть тридцать секунд.

   Вскоре в трубке зазвучал голос Шелла.

   — Не привозите ее сюда, — сказал он слабым, запинающимся голосом.

   — Мы едем за тобой, — сказал я. — К черту ее, с ней одни неприятности. Ты о ней всего не знаешь.

   — Не делай этого, — повторил он. — Ты не прикован цепью к этой сделке. Я не хочу, чтобы ты хоть пальцем пошевелил ради меня.

   — Все пройдет гладко, — сказал я. — Как Макларен и красный шарик.

   — Гладко, — послышался голос Агариаса.

   Я знал, что он будет подслушивать.

   — Тридцать секунд еще не прошли, — возразил я.

   — У вас есть час, чтобы добраться сюда, — сказал он. — Возьмите карандаш и запишите, как ехать.

   Я безмолвно молился, чтобы он назвал то самое место. Если назовет другое, то все пропало. Я так нервничал, что пропустил первые слова Агариаса, но потом прозвучало «Форт-Соланга», а после этого встали на место все названия улиц и повороты.

   Когда Агариас закончил, я сказал ему:

   — Я должен буду все время видеть Шелла. Справедливый обмен. Я выведу из машины Морган, вы выведете мне навстречу Шелла.

   — Конечно. Но вам лучше поторопиться, потому что если вы опоздаете хоть на минуту, я начну переливание, а я не думаю, что мистер Шелл сейчас готов принять чистую кровь Мерлина.

   Я повесил трубку. Антоний стоял в дверях.

   — Едем, — сказал я.

   — Ты говорил с Шеллом?

   — Он сказал, что у него есть шпилька и он откроет любую цепь, в какую они могут его заковать.

   Я собирался подняться, но тут меня словно прорвало. И куда только девалась моя холодная сдержанность — я расплакался. Моя память была переполнена мыслями о Шелле, в мозгу вертелся калейдоскоп сцен из проведенных с ним лет. Я был обязан ему жизнью, а теперь его жизнь зависела от моих действий. Мне потребовалось несколько минут, чтобы снова взять себя в руки. Поразительно, но Антоний не сказал ни слова. Наконец я вытер глаза и встал.

   Силач положил руку мне на плечо.

   — Ну, ты готов? — спросил он.

   — Да.

   — Поехали, пора кончать с этими хмырями.

   Когда мы вошли в гостиную, Мардж, которая сегодня уже рисковала жизнью и здоровьем ради нас и теперь должна была остаться одна и держать оборону, обняла меня с такой силой, что мой позвоночник чуть не хрустнул.

   — Ни пуха ни пера, дружок, — пожелала она.

   Я взял Морган за плечи, Антоний — за ноги: она извивалась, связанная, с кляпом во рту. Мы пошли к машине вслед за Халом, который для схватки оделся в старый мешковатый костюм и вооружился карманным пистолетом Пиви. Замыкал шествие Капитан Пирс, которого чуть не сбил с ног ковер: после нашего ухода он занял свое место в проеме двери.

   — Шуму от нее — ой-ой-ой, — пожаловался Хал, когда мы с Антонием положили Морган на колени его и Капитана: оба занимали заднее сиденье.

   — Ну хотя бы не поет, — сказал я.

ТО ЛЕГКОЕ ПОМРАЧЕНИЕ

   После Форт-Соланги дорога погрузилась в непроглядный мрак, и мы чуть было не пропустили поворот на грунтовку, которая вела на базу Агариаса. Сердце у меня готово было выпрыгнуть из груди, когда фары «корда» высветили стену, открытые ворота, а за ними — неясные очертания дома.

   — Все готовы? — спросил Антоний.

   Во рту у меня пересохло, и я не смог ответить.

   — Готовы, — отрапортовал Капитан.

   — Сейчас, только проверю штаны, — сказал Хал.

   Мы миновали ворота, и за стеной я сразу же увидел охранника с автоматом. Антоний проехал половину расстояния до дома и заглушил двигатель, но фары не потушил. Прямо перед нами в круге света был Агариас — он стоял на крыльце рядом с закованным в наручники Шеллом. Голова у Шелла была опущена, на ногах он держался нетвердо. Рядом с ним стоял Агариас, уткнув в левую щеку Шелла пистолет. Перед крыльцом — двое охранников в черном: один с «томпсоном», другой — с пистолетом. Справа, на том же месте, что и день назад, стоял черный «форд». Оглянувшись, я увидел еще двух охранников в черном: одного в правой части двора, там, где начинались деревья, другого — в левой.

   Мы с Антонием вышли во двор. Он стоял близко к машине, рядом с открытой дверью, а я от двери отошел, чтобы Агариас мог хорошо меня видеть.

   — Где Морган? — спросил Агариас.

   — Здесь.

   Я подал знак Халу и Пирсу, которые не без труда вытащили извивающуюся Морган из машины и положили ее на землю в нескольких ярдах от «корда». Ее волосы, лицо и руки светились в ночи. Она корчилась и вертелась, пытаясь разорвать путы, и глухо рыдала под кляпом. Два человека в черном, стоявшие перед крыльцом, двинулись вперед, за ними — Агариас и Шелл. Хал и Капитан отступили на шаг.

   Когда люди Агариаса подошли к Морган, тот, что был с пистолетом, сунул оружие в кобуру и нагнулся, чтобы поднять женщину. Он едва подсунул руку под ее плечо, но вдруг замер и сказал: «Погоди-ка…» Первые признаки подозрения были заранее условленным сигналом для Хала — он должен был дернуть за леску, один конец которой был закреплен на груди нашей Морган. Хал так и сделал, и грудь широко распахнулась. Охранник с «томпсоном» поднял свое оружие, а его напарник отпрянул и потянулся к пистолету, который только что убрал в кобуру. С тела, сварганенного нами из папье-маше, поднялась и полетела прямо на охранников стая голубей — именно они заставляли «Морган» извиваться и стонать. Охранники невольно отпрянули, подняв руки, чтобы прикрыть лица.

   Хал вытащил из кармана свой пистолетик, сделал вперед два шага, прицелился и выстрелил в лицо охраннику с «томпсоном». Тот упал вперед, на куклу. Его напарник пришел в себя и поднял пистолет, собираясь ответить на выстрел Хала, но не смог нажать на спусковой крючок, потому что пальцы его перестали работать — из запястья торчал нож. Охранник вскрикнул, но крик его тут же замер — еще один нож вонзился ему в горло и перерубил спинной нерв.

   Второй охранник не успел свалиться на землю, как Антоний уже выхватил маузер из кобуры и очередью сразил того, что стоял у ворот, за нашей спиной. Вглядевшись в темноту, я увидел, как его тело дважды дернулось, прежде чем рухнуть. А в этот момент взорвался «форд» — в небо устремился взбаламученный огненный шар, ударная волна сбила с ног Шелла, Агариаса и меня, а Хал, Пирс и Антоний успели упасть раньше.

   Вокруг нас посыпались осколки стекла и куски металла. Как только первое потрясение от взрыва прошло, охранники Агариаса открыли с двух сторон беспорядочный огонь по «корду». Я слышал, как пули ударяют по раме машины, а одна или две выбили фонтанчики земли в считанных дюймах от того места, где лежал я. Антоний из маузера уложил ближайшего к нему стрелка.

   В свете горящего «форда» мне был виден человек в правой части двора — он отступал среди деревьев, продолжая стрелять. Хал вскрикнул, а мгновение спустя страдальческим голосом известил, что ранен в ногу. Прозвучали еще два выстрела: один разнес боковое стекло «корда», другой — заднюю покрышку. Потом стрельба прекратилась. Я ждал нового выстрела чуть ли не целую вечность, но напрасно. Несколько мгновений спустя во дворе, с той стороны, откуда только что вел огонь охранник, появилась небольшая тень. Это был Джек Бантинг, ковылявший на костяшках. Он выполз туда, где я хорошо его видел, и сказал:

   — Готов гаденыш. Я спрыгнул с дерева и перерезал ему горло.

   Тут я заметил опасную бритву, торчавшую из кармана его рубашки.

   Когда мы встали на ноги, первая бензиновая бомба, разбив оконное стекло, уже растеклась по дому горящей жидкостью. Из окон рвались языки пламени и клубы дыма. Другая бомба разорвалась на крыльце, которое тут же занялось огнем. Поднявшись, я увидел Антония — он стоял по другую сторону машины. Я окликнул Хала, а Капитан, ветеран полевой хирургии, сообщил, что все под контролем.

   — Да поможет мне Господь, — сказал Хал.

   Итак, беспокойство теперь вызывал только Агариас, и когда я наконец обнаружил его, он прятался за Шелла, упирая пистолет тому в спину. Среди всего этого огня и стрельбы я забыл о Мерлине, который теперь стоял рядом со своим хозяином. У Агариаса вид стал довольно потрепанный: при взрыве он потерял очки, волосы были всклокочены.

   — Но Шелл по-прежнему у меня! — закричал он. — Отдайте мне девушку, и он останется жить. Если нет — клянусь, я буду стрелять.

   Мерлином явно овладело возбуждение. Грудь у него вздымалась, ноздри расширились, глаза горели желанием разрушить что-нибудь. Исход схватки оставался неясен.

   — Хочешь, я попробую снять Агариаса? — прошептал Антоний.

   Я покачал головой. Стрелять было слишком рискованно. И потом, что делать с Мерлином? Он за секунду мог свернуть шею Шеллу. Пока я стоял так, пытаясь решиться на что-нибудь, из-за деревьев вышли и приблизились к нам Исабель, Сал, Пиви, Белинда и настоящая Морган — теперь коротко остриженная: свои волосы она пожертвовала манекену. В доме царил настоящий кошмар, пламя пожара придавало всему вокруг какой-то адский оттенок. Белинда направилась к Пирсу — помочь ему обработать рану Хала. Остальные, кроме Морган, собрались у меня за спиной. Морган же вышла вперед и направилась к Агариасу и Шеллу.

   — Не трогайте его, — сказала она. — Я пойду с вами.

   Когда она подошла к ним ближе, Мерлин опустился на корточки и издал жалобный звук. Шелл внезапно вывернул руки внутрь, потом наружу, и наручники, соскользнув с его запястий, упали на землю. Он избавился от них так неловко, что я понял: Шелл находится под действием какого-то наркотика. Агариас взвел боек своего пистолета, все еще нацеленного Шеллу в спину.

   Морган подошла к Шеллу, они обняли друг друга, медленно повернулись, и теперь пистолет оказался нацелен ей в затылок.

   — Что вы делаете? — проговорил доктор. Рука его сильно тряслась, голос дрожал.

   Морган начала петь, сначала тихо, потом все громче, отчетливее, песенку «То легкое помрачение». Шелл опирался на нее, и они медленно, словно танцуя, уходили от Агариаса так, что пистолет все время оставался направлен в спину Морган.

   — Стойте! — крикнул Агариас, брызгая слюной. Он распрямил руку, собираясь стрелять.

   — Антоний, — сказал я.

   Раздался выстрел, его резкий звук испугал меня. Волна паники внезапно поднялась в моей груди. Исабель вскрикнула, Антоний закрыл глаза. У самого Агариаса был удивленный вид — он никак не мог поверить, что выстрелил. Секунду спустя стало ясно, что пуля ушла вверх. Шелл и Морган продолжали уходить прочь от доктора, который опять вскинул пистолет и прицелился. Шелл поднял голову, словно пробуждаясь от долгого сна. Увидев Агариаса, он согнул ноги в коленях и, падая на землю, потащил за собой Морган. Когда они упали, Мерлин неожиданно прыгнул на доктора и в тот же миг Антоний поднял свой маузер и выстрелил.

   Агариас попал Мерлину в грудь, Антоний — в широкую белую спину, проделав в гладкой коже дымящиеся дыры. Мерлин ухватил голову Агариаса и крутанул ее; мы услышали глухой хруст костей. Потом из Мерлина хлынула кровь, и он сделал несколько нетвердых шагов вперед, продолжая удерживать безжизненное тело Агариаса. Наконец он бросил его и попытался было сохранить равновесие, но через миг свалился на труп приемного отца.

   До этого момента я не осознавал, что стою, затаив дыхание, но когда Мерлин упал на землю, я испустил вздох облегчения и бросился к Шеллу. Антоний уже был рядом с ним и поднимал его одной рукой, а Морган — другой. Шеллу потребовалось несколько секунд, чтобы сориентироваться. Он тряхнул головой, словно прогоняя сон.

   — Диего, — устало сказал он. — Думаю, машину можно было и не взрывать, но в остальном — отличная работа. — Сказав это, он покачнулся, подался вперед и впервые в жизни обнял меня.

   — Извини, что вмешиваюсь, босс, — сказал мне Антоний. — Но нам пора делать ноги. Я знаю, мы тут вроде как в глуши, но кто-нибудь наверняка увидел пожар. И минуты не пройдет, как сюда съедутся копы, пожарные и весь долбаный французский Иностранный легион. Помоги мне поменять это колесо, и скажи остальным, чтобы мотали отсюда.

   — Кому это ты говоришь «босс»? — спросил Шелл.

   — Извини, босс, — объяснил ему Антоний, — но сейчас босс — малыш, по крайней мере, пока операция не закончена.

   — Кто бы возражал, — заключил Шелл.

   Я велел Исабель, Салу, Джеку, Пиви и Белинде возвращаться к машинам через лес. Белинда свистнула, давая птицам сигнал возвращаться в их городскую голубятню. Исабель чмокнула меня в губы, и вся команда устремилась между деревьев прочь от горящего дома. Джек разместился на плечах Сала.

   Я хотел остаться с Шеллом, но пришлось срочно менять колесо вместе с Антонием. Капитан Пирс извлек пулю из ноги Хала — рана оказалась неглубокой — и сделал перевязку, разорвав собственную белую рубашку. Когда мы поставили запаску, Хал мог уже прыгать на одной ноге — так он и доскакал до машины. Мы посадили его на переднее сиденье, чтобы он мог вытянуть ногу. Шелл сел сзади у окна, забрался внутрь и Капитан. Я оглянулся в поисках Морган.

   Она стояла на коленях рядом с телом своего брата. Вдвоем они были похожи на пару призраков в ночи. Вокруг них падали угли из горящего дома. Я подбежал к Морган и схватил ее за руку.

   — Идем скорее.

   С этими словами я потащил ее к машине и усадил на колени к Капитану, а сам втиснулся на место, которого не хватило бы и для половинки меня.

   — Дай бог, чтобы движок был цел, — сказал Антоний, повернул ключ, и «корд», наш верный помощник, снова ожил.

   Антоний развернул машину и нажал на газ. Мы пронеслись по грунтовке и свернули с нее на шоссе, направляясь к Форт-Соланге. Навстречу нам попадались пожарные и полицейские машины.

   Если не считать тихих всхлипываний Морган, в машине царило молчание, которое было наконец нарушено Капитаном Пирсом:

   — Я видел этого монстра раньше.

   — Мерлина? — спросил Шелл.

   — Нет. Этот был человеком. Я говорю о Монстре. Он, похоже, никогда не умирает. Мы сегодня убили несколько человек, но Монстра даже не ранили.

   — Но зато мы спасли Томми, — сказал Хал. — Ни за что в жизни не согласился бы пропустить такое, даже с пулей в ноге.

   — Я этого никогда не забуду, — отозвался Антоний, закуривая сигарету. — Вот уж точно.

   Он опустил стекло, и дым устремился наружу — в холодный ночной воздух.

   — Победа инертной массы, — произнес Хал.

КИДАЛОВО

   Когда мы, откинув ковер, вошли в дом, Мардж приподняла Шелла и сделала с ним пируэт. Антоний приготовил кофе для водителей, и все поздравили друг друга с отличной работой. К моему удивлению, Шелл по очереди обнял всех нас. Я был близок к ступору и просто сидел на диване рядом с Исабель, обняв ее. Мне все никак не верилось, что операция спасения прошла удачно. То, что накануне вечером казалось выполнимым, сейчас представлялось чистым безрассудством.

   Уйдя в свои мысли, я по-прежнему смотрел перед собой пустым взглядом, а городская банда собиралась уезжать. Исабель дернула меня за руку, сказав, что нужно встать и поблагодарить их. Она прошла за мной к двери и встала рядом. Проходя мимо нас, наши компаньоны желали нам всех благ, говорили, что я здорово поработал, а мне казалось, будто мы с Исабель празднуем свадьбу и к нам выстроилась очередь из поздравляющих.

   Антоний решил, что будет спать в гостиной, положив рядом пистолет, чтобы чувствовать себя в безопасности. Шелл сказал, что мы поговорим утром, а сейчас ему нужно прилечь. Прежде чем они с Морган удалились в его комнату, я попытался выразить ей соболезнование по поводу того, что случилось с ее братом.

   Морган ничего не сказала — только наклонилась и поцеловала, и меня пронзила странная мысль, что очень скоро она может стать моей матерью. В этот миг все мои прежние представления о ней изменились.

   Мы с Исабель уснули почти сразу, но я пробудился посреди ночи, и в голове моей крутились слова Капитана Пирса о Монстре и людях, которых мы убили. Меня вдруг пронзила мысль, что в результате моих комбинаций убиты восемь человек, и от этого желудок мой начал выворачиваться наизнанку. Я скатился с кровати и побежал по коридору в туалет, где меня вырвало. По моему телу катился холодный пот, но когда желудок опустел, мне стало гораздо лучше.

   Выйдя из туалета, я увидел, что дверь Инсектария открыта, а свет там включен. Я заглянул туда и увидел, что Шелл сидит за кофейным столиком и манипулирует колодой карт. Когда я вошел, он посмотрел на меня и улыбнулся. С лица его исчезли все признаки усталости — последствий лекарств, которыми его накачал Агариас.

   — Заходи. Попробуй найти место, где не нагадили голуби, — сказал он.

   Я сел против него, чуть дрожа на сквозняке, задувавшем через парадную дверь.

   — А я как раз думаю, — сказал он, — это твое кидалово открыло для тебя блестящие перспективы.

   — Спасибо.

   — Единственное, чему тебе стоит научиться, это не стрелять из пушки по воробьям. Это важное соображение. Я уже тебе говорил: взрывать машину было немного чересчур. Боюсь, ты мог поубивать нас всех.

   Я кивнул.

   — А бедняга Джек, привязанный под машиной весь день… — На лице Шелла появилась гримаса, и он покачал головой. — Любой другой послал бы тебя куда подальше в ответ на такую просьбу. А тут просто так уж случилось, что я когда-то спас жизнь этому маленькому забияке — он тогда зарвался, играя в покер.

   — По правде говоря, я думаю, он все равно сделал бы это.

   — Может быть, — сказал Шелл. — Может быть. Но я уже сказал, все было очень неплохо. Муляж Морган, начиненный голубями, — просто великолепно. Я думаю, у тебя большое будущее.

   — Ну так что, я становлюсь равноправным партнером? — спросил я.

   — Нет, конечно же нет.

   — Почему?

   — Потому что ты уезжаешь.

   — Как это?

   — Ты едешь с Исабель в Мексику.

   Я помолчал, потом улыбнулся:

   — Ты прав. Еду.

   — Я это знал, — сказал Шелл. — Ничего другого не остается. И потом, нам нужно сматываться отсюда. На кого бы ни работал Агариас, они нам не простят ни сгоревшей лаборатории, ни смерти их главного безумца ученого. Может, не сегодня и не через неделю, но на сей счет не стоит заблуждаться — они захотят нашей крови.

   — И что ты собираешься делать?

   — Антония отправлю отдохнуть в Калифорнию. Мы с Морган на время затаимся где-нибудь. Нам всем сейчас нужно лечь на дно.

   — Надолго?

   — Ты не беспокойся — я тебе дам знать, когда опасность пройдет. Завтра Антоний покажет тебе, как водить машину. Вы с Исабель поедете в Мексику на «корде». Я дам тебе твою долю денег.

   Я хотел отказаться, но не мог придумать подходящего предлога. Мне сейчас была нужна его помощь, и он предлагал ее, и все это казалось совершенно нормальным — обычные отношения отца и сына.

   — Знаешь, — сказал я, — а ведь ничего особенного мы в этом деле так и не добились, верно?

   — Мы хотели узнать, кто убил Шарлотту Барнс, и узнали. Я должен буду связаться с Барнсом и рассказать ему обо всем. Может быть, он с его связями сумеет поднять тревогу вокруг этих помешанных на евгенике. Кроме него, никто не сможет вытащить Керна из-за решетки. Это все, что я для него пока могу сделать.

   — Ты и в самом деле думаешь, что видел в стекле призрак девочки?

   — Не знаю. И сейчас это не имеет значения.

   На следующее утро Антоний рано поднял меня с постели — давать уроки вождения. При свете дня «корд» выглядел довольно неплохо, учитывая, что прошлым вечером он находился в центре жаркой схватки. В левом борту виднелись три пулевых отверстия, было разбито окно, нужно было поставить запаску. Антоний сказал, что днем отведет машину в гараж на ремонт.

   — Малыш, ты водишь, как старушка, — сказал он, когда счел, что мои навыки уже позволяют выехать с подъезда на дорогу.

   Я вел машину нервно, сидел, сгорбившись за баранкой, стрелял глазами вправо и влево.

   — Я не привык к этому ощущению, — сказал я.

   — Чтобы научиться, нужно время. Хотя машина сама знает, что делать, ты только отпускай сцепление и жми на газ. Расслабься немножко — пусть она сама катится.

   К середине дня я уже вовсю гонял по дорогам северного берега.

   — Ну все, — сказал Антоний. — Я устал. Едем назад. Мне уже неинтересно — двигатель ты больше не глушишь, коробку передач не ломаешь.

   — Антоний, — сказал я, — я завтра уезжаю в Мексику.

   Он вытащил сигарету, закурил.

   — Я знаю.

   — Что я буду без тебя делать?

   — Будешь пороть всякую херню, скорее всего.

   — Как с тобой связаться? Шелл сказал, что ты едешь в Калифорнию.

   — Да. Перед твоим отъездом я дам тебе один номерок. Если когда-нибудь понадоблюсь — звони. Ответит старушка. Скажи ей, кто ты, и оставь свой номер — я перезвоню.

   — Мне тебя будет не хватать.

   — Не переживай, малыш. Это пройдет.

   Больше он ничего не говорил, только курил свою сигарету. Когда мы остановились на подъездной дорожке перед домом, Антоний вышел, не сказав ни слова, и скрылся внутри.

   На следующее утро машина была готова к отъезду. Мы с Исабель набили ее одеялами, едой и всем, что могло понадобиться в долгом путешествии. Шелл предложил нам пересечь границу где-нибудь в техасской глуши. Он протянул мне огромную пачку денег и сказал, что это моя доля со всех наших операций. На мне был один из лучших костюмов Шелла, а Морган подарила Исабель пеструю накидку. Антоний пожал мне руку и сказал:

   — Смотри, не давай себя облапошить.

   Шелл проводил нас до «корда», придержал дверь для Исабель и поцеловал ее через открытое окно. Потом он обошел машину и, остановившись передо мной, сказал.

   — Как только ты там обоснуешься, я дам о себе знать.

   — Как именно?

   — У меня есть связи.

   — Я хочу тебе сказать… — начал было я, но Шелл меня оборвал:

   — Ну, тебе пора.

   Он отошел от машины, и я завел мотор. Отъезжая от дома, я чуть не врезался в дерево, но в последнюю секунду сумел вырулить. А потом мы свернули на шоссе, и я нажал на газ.

   «Корд» не доехал до Мексики — сломался где-то в районе Финикса, где мы погрузились в автобус и проделали в нем остаток пути. Поездка сама по себе была приключением, достойным отдельной книги. Пока мы ехали по Штатам, Исабель помогала мне вспоминать испанский. Мы видели много мест, пораженных Депрессией, многие люди в буквальном смысле боролись за существование, и мы чувствовали себя счастливчиками: у нас были деньги и цель — дом, в который мы возвращались.

   Антоний был прав: я пережил расставание с ним и Шеллом, каждый день все сильнее влюбляясь в Исабель. Иногда на открытых загородных дорогах, пока «корд» еще был на ходу, а голова Исабель лежала на моем плече, я вовсю жал на газ, устремляясь прямо в будущее. В окнах свистел ветер, я чувствовал себя так, будто родился заново и никогда ничего не знал о кидалове.

ПОСТОЙ, ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЕ

   Как сказала Исабель, когда расписывала мне историю о призраке на серебряном руднике и я решил, что дело близится к концу: «Постой, это еще не все».

   Мы обосновались в Мехико — купили маленькую квартирку в районе Поланко. Найти работу оказалось нетрудно — ведь мы с Исабель были двуязычны и переводили с одного языка на другой что угодно: от деловых документов до литературных поделок. Через родственников, которые по-прежнему жили за городом, Исабель сумела найти отца, воспитанного и веселого старика, который переехал жить к нам в город. Он был свидетелем и единственным гостем на нашей свадьбе.

   Когда мы немного обжились, я взял часть выданных Шеллом денег и то, что нам удалось скопить, и заплатил за курс обучения в Университете Мехико. Я изучал литературу, и мои первые наставники, которых приглашал еще Шелл, гордились бы моими достижениями. Через много лет, проведенных в работе и исследованиях, и благодаря неоценимой помощи Исабель я сумел получить ученую степень. Более того, мне предложили место в университете, и вот я стал читать лекции о том, что исследовал в молодые годы; больше всего мне нравилось рассказывать о великих творениях представителей моего собственного народа. Время для нас было бурное, события сменяли друг друга все стремительнее. В те годы я не переставал думать о Шелле и Антонии, и порой мне до смерти хотелось их увидеть, узнать, как они поживают, рассказать, как я счастлив. В каждой новой почте я искал письмо, хотя бы открытку, но тщетно.

   Началась Вторая мировая война. В эти темные годы, а часто и впоследствии я все время вспоминал слова Капитана Пирса. Монстр проснулся. Многие не знали, но мне-то было известно, что мрачные замыслы Адольфа Гитлера, жуткие планы геноцида были выношены в Соединенных Штатах «великими людьми» вроде Генри Форда и иже с ним, что немалую лепту во все это внесли открытия «Канцелярии евгенического архива». Время шло, и я все больше убеждался, что даже этих чудовищных зверств недостаточно для Монстра, и время от времени он будет возвращаться и ужасать человечество.

   В 1946 году, после того как университет закончила и Исабель, получив степень по математике, родился наш первый ребенок. Мы назвали его Антонио — конечно, в честь мистера Клеопатры. Два года спустя у нас родился второй сын, Диего. Пока сыновья не подросли, мне очень хотелось пообщаться с Шеллом — так, наверное, большинство людей хочет поговорить со своими родителями, когда у них самих появляются дети. Я пытался его найти, но безрезультатно.

   Годы шли один за другим, как вереница платочков из нагрудного кармана великого Салдоники. Как-то вечером в 1965 году (для меня это был год пятидесятилетия, а для моего младшего сына — семнадцатилетия; именно в этом возрасте я расстался с Шеллом) Диего рыскал на нашем чердаке и нашел там костюм, подаренный мне Шеллом перед моим побегом в Мексику.

   Он спустился с чердака и со словами «я нашел это в кармане» протянул мне клочок бумаги, сложенный пополам. Я развернул пожелтевший листочек и обнаружил телефонный номер, записанный до странности аккуратной рукой Антония. Я вспомнил его слова: «Звони. Ответит старушка. Скажи ей, кто ты, и оставь свой номер — я перезвоню». Я улыбнулся при виде этой бумажки, и у меня возникло несмелое желание набрать номер, но потом я понял, что любая женщина, которая в 1932-м была старушкой, уже давно мертва. И я снова сложил бумажку и засунул ее в бумажник, за потрепанную, выцветшую фотографию Шелла и Антония, стоящих перед «кордом».

   В этом же году я посетил Калифорнию — в Беркли проводили недельную конференцию «Литература обеих Америк». Первый вечер я провел, выпивая и болтая с коллегами, которых не видел несколько лет. На второй день я начал тосковать по Исабель и нашим сыновьям, так что вечером остался в своем номере, смотря телевизор и просматривая доклад, который должен был прочесть на следующее утро. В какой-то момент я вытащил бумажник, чтобы извлечь оттуда фотографию Исабель, но сделал неловкое движение, и все снимки из бумажника рассыпались по столу. С ними вывалился и клочок бумажки. Не знаю, что на меня нашло — любопытство? одиночество? — но я набрал номер. Когда на пятый звонок никто не ответил и я уже собирался повесить трубку, на том конце раздался хриплый старушечий голос:

   — Как вас зовут?

   — Диего.

   Она записала мой номер, повторяя за мной каждую цифру. Потом, не сказав больше ни слова, она повесила трубку. Разговор этот меня немного смутил, и никакого ответного звонка я не ждал. Шел уже первый час и я улегся в кровать, когда зазвонил телефон.

   — Але? — сонно проговорил я в трубку.

   — Что случилось, малыш? — сказал Антоний.

   Я сел на кровати, сразу же проснувшись, и рассмеялся, услышав знакомый голос.

   — Ну, не тяни резину. Ты где?

   Я объяснил ему насчет конференции.

   — Ну ее в жопу, твою конференцию. Приезжай ко мне.

   Антоний дал мне адрес и номер телефона и без дальнейших разговоров повесил трубку.

   Прочтя доклад на следующее утро, я улизнул с конференции и взял напрокат машину. Антоний жил недалеко — в холмистой местности рядом с Беркли. Время едва перевалило за полдень, когда, заблудившись два-три раза, я все-таки нашел подъездную дорожку к дому. Он одиноко стоял на лесистом холме.

   Я постучал в дверь, и мне открыла молодая мексиканка. Она представилась — Марта, домработница, — и провела меня во дворик на краю холма, чуть в стороне от дома, откуда открывался захватывающий вид на долину. Антоний наслаждался видом, сидя в плетеном кресле под сводами беседки, увитой виноградом. Перед ним стоял плетеный столик со стеклянной столешницей, на котором я увидел пепельницу, пачку сигарет и банку пива.

   — Антоний! — воскликнул я.

   Он с улыбкой повернулся ко мне. Антоний не ссохся с возрастом, как это бывает обычно, а остался таким же гигантом. Лицо его испещрили морщины, он полысел, редкие волосы стали белыми. Но глаза были пронзительно-голубыми, проницательными и живыми, как всегда.

   — Ну, малыш, может ты наконец со мной поздороваешься?

   Я подошел и обнял его. Он обхватил меня своей огромной рукой: невероятная сила осталась при нем. Он показал на кресло напротив, и я сел. С моих губ сразу же сорвались слова:

   — Так что же тут случилось с вами?

   Антоний рассказал, как, приехав в Калифорнию, решил, что здешний климат его вполне устраивает, и уже больше не возвращался назад. Только однажды он послал письмо Вонде, Каучуковой Женщине, которая, получив весточку, сразу же к нему приехала. Они так и не поженились, но прожили счастливо и открыли прибыльный бизнес по выращиванию марихуаны.

   — Разве я тебе не говорил, что всегда хотел стать фермером? — спросил он.

   Вонда умерла от рака в 1956 году, и Антоний отошел от всех дел — денег они накопили достаточно для безбедного существования. А теперь, сказал Антоний, он вполне доволен жизнью — сидит на солнышке, попивает холодненькое пиво и предается грезам наяву.

   Потом я рассказал ему о себе, об Исабель, о нашей жизни.

   — Здорово, малыш. Шелл гордился бы тобой.

   — Антоний, мне пятьдесят, а ты все еще зовешь меня малышом.

   — Пятьдесят? Господи, какой щенячий возраст. Ты вот поживи с мое. Я себя чувствую как трехсотфунтовая фрикаделька. Мой мозг заржавел — сто лет не было для него никакой работенки.

   — А что Шелл?

   Антоний глубоко затянулся и покачал головой.

   — Беда, малыш. Как только ты уехал в Мексику, а я — в Калифорнию, Шелл и Морган купили ферму. Они слишком долго оставались в старом доме. Как-то ночью она сгорела дотла вместе с ними. Полиция сказала, что это был поджог, потому что пожар был страшный — тела обгорели до неузнаваемости.

   Я не был готов к известию о смерти Шелла. Я надеялся, что Антоний скажет, где его найти. Слезы подступили к моим глазам, но я сдержался.

   Антоний продолжил рассказ, устремив взгляд на долину. Голос его звучал до странности глухо.

   — Обвинений никому не предъявили. Но я знаю, чьих рук это дело.

   Я знал, что он имеет в виду Монстра и людей, стоявших за Агариасом. И я знал, что даже тридцать лет спустя после тех событий Монстр все еще был жив.

   — Шелл был замечательным человеком, — сказал я. — Взяв меня к себе, он спас мою жизнь.

   — Да. Но ты, к счастью, сумел отдать ему долг в ту безумную ночь.

   — А ты никогда не задумывался о девочке в стекле?

   Антоний выпрямился в своем кресле.

   — Я думаю об этом чуть ли не каждый день. Тут есть кое-что, о чем я хочу спросить тебя уже давно. Тот призрак, который явился Шеллу…

   — Шарлотта Барнс.

   — Ты ведь тут ни при чем, а? — спросил он, улыбаясь.

   — Ты шутишь?

   — Не-а, — прошептал Антоний, и в его глазах снова появилось это отсутствующее выражение.

   — Я так думаю, это был настоящий призрак.

   — Может быть.

   — Ты что имеешь в виду? — спросил я.

   — Ты помнишь, в каком состоянии был Шелл перед тем, как это случилось? Хандрил, будто его кто шарахнул пыльным мешком. Он был хорошим кидалой, но не великим — ему для этого не хватало беспощадности. Он знал все трюки, все приемы, умел все. Это, позволю себе сказать, было у него в крови. Но сердце к этому у него никогда не лежало. Он изо всех сил пытался убедить себя, что он такой же бездушный, каким был его отец.

   — Если это был не призрак, то что же тогда, черт побери?

   Антоний отхлебнул пива прищурился на солнышке и сказал:

   — Иногда я думаю, что это был сам Шелл.

   — Ты считаешь, что из-за депрессии у него начались видения?

   — Не совсем. Когда я уезжал с Востока сюда, он пошел проводить меня на вокзал. Тогда я и видел его в последний раз. Мы стояли на платформе, ждали поезда, и я спросил его об этом призраке, потому что, ну ты знаешь, вопрос так и остался. И вот последнее, что он сказал, перед тем как я сел в вагон: «Девочка в стекле? Она всегда была там, мой друг. Просто не было веских причин, чтобы я заметил ее раньше».

   — И что же это за причины? — спросил я.

   — Ты, — ответил он. — Я думаю, причиной был ты.

   Я долгое время сидел молча, пораженный теорией Антония и выводами, которые из нее вытекали. Наконец я пробормотал:

   — Хочешь сказать, он нас кинул?

   Силач зашелся в смехе и кивнул:

   — Он не хотел, чтобы ты пошел по его стопам. Хотел для тебя чего-нибудь получше. Но он знал, что одни слова на тебя не подействуют. Ну вот он и заварил эту кашу. Девочка в стекле была песчинкой в устричной раковине, гайкой в коробке передач. Мутации со временем усложняются. Так Шелл говорил о пятнах на крылышках у этих своих сраных бабочек… Нет-нет, я не хочу сказать, будто он узнал об убийстве Шарлотты Барнс до того, как об этом узнали мы. По-моему, он выдумал историю о призраке девочки, запустил ее на шармачка. А потом, пять дней спустя, вдруг — БАХ!..

   — Но мы же все чуть не погибли из-за этого, — сказал я, улыбаясь.

   — Да кто бы мог подумать, что так оно обернется. Но иногда, малыш, просто делаешь то, что должен, и все. Тут ни убавить, ни прибавить.

   К этому времени солнце почти зашло. Прежде чем оно скрылось, вдоль темно-багряного горизонта протянулась оранжевая полоса. Я молчал, глядя в сумерки и стараясь оживить подзабытые воспоминания об этом деле.

   — Слушай, Диего, это только теория. Что это ты вдруг загрустил? Я ведь вообще уже наполовину в маразме.

   Марта в течение всего дня подавала ему новые банки пива. Я, хотя и не держал во рту сигарету несколько лет, выкурил в тот день почти пачку. Пить я прекратил часов в восемь, а уехал после полуночи. Когда мне нужно было уходить, Антоний уже спал в своем кресле. На пустом спичечном коробке я написал мой адрес и номер телефона и дал его Марте, сказав: если Антонию что-нибудь понадобится, пусть звонит. Она обещала.

   Марта позвонила мне в Мехико еще до конца того года. Антоний умер, внезапно и мирно, сидя в своем кресле и глядя на долину. Я бросился в аэропорт, купил билет на ближайший рейс, взял напрокат машину и снова заблудился среди холмов. Когда я нашел маленькую похоронную контору, где шли поминки, дело уже подходило к концу. Я выскочил из машины и взбежал по ступенькам. Последние из пришедших на похороны покидали помещение. Оставался только один старик: он сидел, склонив голову, в небольшом зале, на последней скамейке.

   Я подошел к большому гробу и предался воспоминаниям о юных годах, проведенных с Антонием и Шеллом, — кидалово, лохи, фокусы. Антоний лежал в гробу, словно высеченный из мрамора, крупный и мощный даже в смерти. Наконец я прикоснулся к его плечу и сказал: «Браво, Антоний», но перед тем как повернуться, увидел что-то на темно-зеленом атласе — в уголке гроба, справа от головы. Я наклонился и разглядел игральную карту, лежавшую рубашкой вверх. Перевернув ее дрожащей рукой, я обнаружил, что это туз червей.

   Неожиданный сквозняк, словно кто-то распахнул дверь, напугал меня, и я повернулся — посмотреть, что происходит. Но дверь была закрыта и помещение пусто. И тогда я заметил ее — она порхала над центральным проходом, простая капустница, словно вернувшийся к жизни призрак воспоминания.

БЛАГОДАРНОСТИ

   Если писатель предлагает читателю роман, действие которого происходит в конкретной исторической обстановке (как «Девочка в стекле» — события этого романа происходят в Америке 1932 года), этому предшествует известная исследовательская работа. Прошу читателя иметь в виду, что я не претендую на звание историка. Иными словами, я никогда не позволяю историческим фактам препятствовать развитию вымысла в ту сторону, в которую он должен развиваться, но, сказав это, должен все же сообщить, что при работе над этой книгой я изучил множество источников. Некоторые из них названы ниже. Делал я это не в научных целях. Просто я полагаю, что читатель, возможно, впервые столкнется в книге с несколькими историческими деталями и захочет сам разобраться с ними.

   Всем, кто считает, что спиритизм — это мошенничество, я рекомендую прочитать работу Джеймса Рэнди, всемирно известного мага и эскаписта.[76] Он написал немало увлекательных книг и известен как превосходный писатель. Рэнди неизменно удивляет читателя рассказами о том, как спиритист, практикующий сверхъестественное, водит за нос своих клиентов. Больше всего пользы мне принесла его работа «Махинации: экстрасенсы, экстрасенсорное восприятие, единороги и другие обманы». Кроме Рэнди, можно воспользоваться работами самого Гудини, написавшего несколько книг (некоторые из них до сих пор переиздаются), разоблачающих методы спиритизма.

   Перед тем как начать интересоваться 1930-ми годами, я не знал о мексиканской репатриации из США в течение этого десятилетия. В 1920-е годы и до того Штаты с радостью принимали иммигрантов — дешевую рабочую силу для строительства железных дорог, сбора урожая в западных и южных штатах. Но с наступлением Великой Депрессии появились экономические проблемы, и те, кто нес за них ответственность, нашли козла отпущения в лице иммигрантов. Многие легальные и нелегальные иммигранты из Мексики вместе с детьми, рожденными в США, насильно депортировались назад в Мексику. Превосходная и легкодоступная статья на эту тему написана доктором Хорхе Л. Чайни «Этнические предрассудки и антииммигрантская политика во времена экономического кризиса: репатриация мексиканцев из США в 1929–1939 гг.». Ее можно найти в интернете по адресу: http://www.people.memphis.edu/~kenichles/2602MexRepatriation.html. Этому же посвящена книга «Десятилетие предательства: Мексиканская репатриация в 1930-х гг.», авторы Франциско Э. Балдеррама и Раймонд Родригес.

   Как человек, выросший и живший на Лонг-Айленде в 1950-1970-е годы, я с удивлением открыл для себя, что когда-то в этих местах большим влиянием пользовался Ку-клукс-клан, с которым так или иначе был связан приблизительно каждый седьмой житель острова. Прекрасную работу на эту тему написал Дэвид Берен — «Расцвет ККК на Л.-А.». Эту статью можно прочитать в интернете на сайте, созданном газетой «Ньюсдей» для всестороннего изучения истории острова. На сайте есть и другие замечательные статьи, написанные журналистами этой газеты: http://www.newsday.com/community/guide/lihistory/ny-history-hs725a, 0,7485380.story.

   К сожалению, «Канцелярия евгенического архива» вовсе не мрачная выдумка: существование этой организации — исторический факт. Однако мой персонаж, доктор Агариас, и его псевдонаучные исследования, финансируемые околовластными теневыми структурами, являются плодом фантазии. Но тот, кого интересует достоверная информация о КЕА и ее расистских теориях, может прочесть две отличные книги: Эдвин Блейк, «Война против слабых: Евгеника и американская кампания по созданию расы господ», и Элоф Аксель Карлсон, «Низшая раса: История плохой идеи». В интернете можно найти также архивные материалы «Американского евгенического движения»: http://www.eugenicsarchive.org/eugenics/ и работу Стивена Дж. Гулда «Дочь Кэрри Бака: популярная квазинаучная идея как мощное орудие несправедливости» на http://www.finarticles.eom/p/articles/mi_mll34/ is_6_l 1 l/ai_87854861/print.

   Параллель, которую проводит мой персонаж Червяк между сборочным конвейером для автомобилей, изобретенным Генри Фордом по аналогии со скотобойней, и гитлеровским конвейером уничтожения людей, восходит к противоречивой, но интересной книге Чарльза Паттерсона «Вечная Треблинка».

   Перехожу к не столь мрачным предметам. Существует превосходный веб-сайт, на котором можно найти море информации о Кони-Айленде и его обитателях. Читатель может найти там работу Джеффа Стантона «Привет с Кони-Айленда»: http://naid.sspsr.ucla.edu/coneyisland/index.html. В поисках информации о бабочках в Инсектарии Шелла я прочел несколько путеводителей и очаровательную книгу Шармана Апта Рассела «Одержимость бабочками».

   Помощь в создании этой книги мне оказали не только упомянутые выше труды, но и первые читатели рукописи — Рик Бауз, Майкл Галлахер и Билл Уоткинс. Я получал сведения по Лонг-Айленду 1930-х годов и из первых рук, постоянно надоедая своему отцу Джеймсу Э. Форду: он вырос в Амитивилле и всю жизнь прожил на острове. Что касается испанского, на котором иногда говорит Исабель (вставки на этом языке — способ показать уникальность культуры, которую представляют они с Диего, при этом я старался не слишком сбить с толку английского читателя), я обязан моей преподавательнице испанского в колледже и старинному другу Патриции Мэнли, а еще моему испаноязычному гуру Гейбу Mece.

   Кроме того, я выражаю огромную благодарность за помощь и поддержку моему редактору Дженнифер Брель за ее мудрые советы, без которых эта книга не стала бы такой, какова она есть. И наконец — последнее по счету, но отнюдь не по важности, — я выражаю признательность своему литературному агенту Говарду Моргейму за его неустанное и бесценное руководство.

notes

Примечания

1

   …последователь Даннинджера и Гудини. — Джозеф Даннинджер (1892–1975) — один из самых знаменитых менталистов (ментализм — теория, согласно которой реальность существует только в восприятии) и фокусников своего времени. Гарри Гудини (1874–1926) — псевдоним Эриха Вайса, знаменитого американского мага и эскаписта (цирковой артист, умеющий освобождаться из цепей, запертых сундуков и т. п.). И тот и другой выступали как разоблачители спиритизма. (здесь и далее примечания переводчика).

2

   Изрек… из Ригведы: «Этот с пылающей главой пусть спалит ракшасов, которых надо убить стрелой как ненавистников священного слова!» — См. «Ригведа», Мандала 10, гимн 182.

3

   «Корд» — название известной в 30-е годы марки автомобиля, выпускавшегося «Оберн отомобайл компани».

4

   Пылевые бури — период в 1930-х годах, когда в Америке и Канаде в результате эрозии почв (из-за неправильного ведения земледелия) и сильной засухи ветры поднимали тучи песка, что привело к массовому бегству населения из районов этого экологического бедствия («пылевых чаш»).

5

   Золотой Берег — северный берег Лонг-Айленда, омываемый Лонг-Айлендским проливом. В конце XIX в. здесь появились имения Вандербильтов, Рузвельтов, Дж. П. Моргана и т. п., с тех пор за северным побережьем Лонг-Айленда закрепилась репутация аристократического района.

6

   Свами — почетный титул в индуизме; на санскрите означает «владеющий собой», «свободный от чувств».

7

   «Виктрола» — фонограф известной в 30-е годы компании, выпускающей звуковую аппаратуру и пластинки.

8

   Я восхищена твоим сомбреро (исп.).

9

   Аль Капоне (1899–1947) — знаменитый американский гангстер, известен под прозвищем Лицо Со Шрамом.

10

   Генри Уолтер Бейтс (1825–1892) — английский натуралист и исследователь, составивший первый научный отчет о способности животных к мимикрии, известен в первую очередь по своим экспедициям в Амазонию.

11

   Гунга Дин — индийский мальчик, персонаж одноименного стихотворения Редьярда Киплинга.

12

   Пятицентовая империя — народное название Кони-Айленда, ставшего в 30-е годы местом дешевых развлечений.

13

   Бауэри — название улицы и района в южной части Манхэттена.

14

   Мировой цирк Сэма Вагнера — цирк «профессора» Сэмюэля Вагнера, действовавший в 1922–1941 гг.; Вагнер известен как крестный отец шоу уродов на Кони-Айленде.

15

   Флэтбуш — район в Бруклине.

16

   Гик — цирковой актер, демонстрирующий отвратительные номера, вроде откусывания головы живой курицы.

17

   Уолтер Уинчелл (1897–1972) — американский газетный и радиожурналист. Он изобрел колонку светских сплетен и нарушил запрет на вмешательство в частную жизнь общественных личностей.

18

   Легс Даймонд (1897–1931) — знаменитый ирландско-американский гангстер, действовавший в Нью-Йорке во времена сухого закона.

19

   Джимми Уокер — Джеймс Джон Уокер (1881–1946) — мэр Нью-Йорка в 1925–1932 гг.

20

   Ямайка — один из кварталов района Куинс в Нью-Йорке.

21

   Привет (исп.).

22

   Только призракам (исп.).

23

   Если не возражаешь, приходи сегодня вечером (исп.).

24

   Залезай (исп.).

25

   Ты привел призраков? (исп.).

26

   А ты? (исп.).

27

   Сапата, Эмилиано (1879–1919) — лидер Мексиканской революции 1910 года. Является одним из признанных национальных героев Мексики.

28

   Карранса — Венустиано Карранса дела Гарса(1859–1920) — мексиканский политический деятель, участник Мексиканской революции, с 20 августа 1917 по 21 мая 1920 года президент Мексики. Разошелся с Сапатой, который считал Каррансу недостаточно радикальным.

29

   Почему сюда? (исп.).

30

   Настоящее чудо (исп.).

31

   Сядь-ка рядом со мной (исп.).

32

   Страна неблагодарных (исп.).

33

   «Танцы в темноте» («Dancing in the Dark») — популярная песня Артура Шварца и Говарда Дейца, впервые исполненная в 1931 году Джоном Баркером.

34

   Тедди Рузвельт — Теодор Рузвельт (1858–1919) — 26-й президент США (1901–1909) и лидер Республиканской партии.

35

   …мало чем напоминал Несгибаемого Всадника. — Несгибаемые Всадники — так американская пресса нарекла кавалерию 1-го американского добровольческого полка во время Испано-Американской войны. Командовал этим полком одно время и Теодор Рузвельт.

36

   Hush (англ.) — тишина, молчание.

37

   …песенку Рут Эттинг «По десять центов за танец». — Рут Эттинг (1896–1978) — американская певица, популярная в 1930-е гг., исполнявшая, в частности, и песню Ричарда Роджерса и Лоренца Харта «Ten Cents a Dance» из мюзикла «Простак Саймон» («Simple Simon», 1930).

38

   Бабочки (исп.).

39

   Когда однажды некто понимает, что в нём… — См. Иша-Упанишады, 7.

40

   «Пока идет время» («As Time Goes By») — песня Германа Хапфилда, написанная для бродвейского мюзикла «Добро пожаловать всем» («Everybody's Welcome», 1931).

41

   …о «Птичьем парламенте» Чосера… — Поэма Джеффри Чосера (ок. 1343–1400) «Птичий парламент» была написана в 1380-е гг.

42

   Что случилось? (исп.).

43

   В воскресенье утром (исп.).

44

   Посмотрим, удастся ли мне укротить этого змея (исп.).

45

   Бейб Рут — Джордж Герман Рут (1895–1948) — знаменитый американский бейсболист.

46

   …вышибли Уокера. Он теперь в Европе — тратит денежки, что выудил из карманов граждан прекрасного города. Нынче всем заправляет Лагуардия. — О двукратном мэре Нью-Йорка Джеймсе Джоне Уокере см. прим. 19. Фьорелло Лагуардия (1882–1947) победил его на выборах 1934 г. Уокеру пришлось уехать в Европу из опасений предстать перед судом по обвинению в коррупции.

47

   Это было найдено на острове. — Имеется в виду Лонг-Айленд.

48

   «Брумхендл» (Broomhandle, «ручка метлы») — сленговое название «Маузера К-96» с кобурой-прикладом, немецкого пистолета, разработанного около 1894 г.

49

   ...федеральный агент, из ФБР. — Ошибка автора. Название «ФБР» появилось только в 1935 г., до этого организация носила другие названия.

50

   Филли — разговорное название Филадельфии.

51

   …и он держал в руке эту фотографию и болтал по телефону (исп.).

52

   «Заверни свои беды в сон» («Wrap Your Troubles in Dreams») — популярная песня Гарри Барриса на стихи Теда Келлера и Билли Молла, впервые исполнена в 1931 г. Бингом Кросби.

53

   Бледная сеньора свихнулась (исп.).

54

   Думаю, он просто боится, что ты опять станешь мексиканцем (исп.).

55

   По правде говоря, это невозможно (исп.).

56

   Уастеки — индейский народ в Мексике, относящийся к языковой группе майя.

57

   Моле-поблано — острая какао-перечная приправа, обычно к тушеной птице.

58

   Чилакилес — блюдо из перемешанных и обжаренных кусочков лепешек-тортилья, перца, сыра, колбасок, яиц, курятины, говядины; типичная еда мексиканской бедноты.

59

   Очень дорогая тюрьма (исп.).

60

   Истина — это красота. Так сказал Китс. — Цитируется стихотворение Джона Китса «Ода греческой вазе».

61

   Конечно (исп.).

62

   Не надо говорить таким снисходительным тоном (исп.).

63

   «Был ягненочек у Мэри» («Магу Had a Little Lamb») — известное детское стихотворение (впоследствии песенка) Сары Джозефы Хейл (1788–1879), написано в 1830 г. по мотивам, как принято считать, реальной истории, случившейся с Мэри Сойер и ее ягненком в Стерлинге, штат Массачусетс. Первой записью, сделанной в 1877 г. Томасом Эдисоном на изобретенном им фонографе, была декламация первых двух строф этого стихотворения.

64

   «Не могу тебе дать ничего, кроме любви» («I Can't Give You Anything but Love») — популярная песня Джимми Макхью на стихи Дороти Филдс, впервые исполненная в 1928 г.

65

   …аномалий, вроде всяких типчиков, что толпятся в средней части Кони-Айленда… — В 1930-е гг. на Кони-Айленде были сосредоточены аттракционы и балаганы, включая демонстрацию всевозможных уродов.

66

   Первым деньги выделил Э. Г. Гарриман… Были там еще и пожертвования от Карнеги и Рокфеллера. Тедди Рузвельт, Вудро Вильсон, Маргарет Сангер, денежные мешки вроде Прескотта Буша. — Э. Г. Гарриман (1847–1909) — крупный американский предприниматель, строитель и владелец железных дорог. Эндрю Карнеги (1835–1919) — крупнейший американский предприниматель, владелец сталелитейных заводов и филантроп. Теодор Рузвельт (1858–1919) — 26-й президент США, Томас Вудро Вильсон (1856–1924) — 28-й президент США. Маргарет Сангер (1879–1966) — общественная деятельница, сторонник движения за права женщин и контроля рождаемости. Прескотт Шелдон Буш (1895–1972) — сенатор от штата Коннектикут, банкир и предприниматель.

67

   А где она? (исп.).

68

   Я замерзла (исп.).

69

   Да у тебя больше лиц, чем у Лона Чейни — Лон Чейни (1883–1930) — американский актер, знаменитый своей способностью к преображениям, известен как «Человек с тысячью лиц», много снимался в фильмах ужасов.

70

   Для мокрозадого... — Wetback — презрительное прозвище нелегальных иммигрантов из Мексики.

71

   Морган, Мерлин — вы, видимо, не уловили связи с артуровским циклом. — Фея Моргана — волшебница, персонаж английских легенд артуровского цикла. В честь ее получило свое название оптическое явление фата-моргана. Ее главный дар — целительство. Мерлин — мудрец и волшебник кельтских мифов, наставник и помощник короля Артура, а до того — его отца Утера Пендрагона.

72

   Schmuck (идиш) — идиот.

73

   Проституткой (исп.).

74

   Подумай о чем-нибудь другом и поспи (исп.).

75

   «Ты забыл перчатки» («You Forgot Your Gloves») — песня Эдварда Элиску и Неда Лехака из бродвейского ревю «Третье маленькое представление» («The Third Little Show», 1931).

76

   Эскапист — зд.: цирковой артист, умеющий освобождаться из цепей, запертых сундуков и т. п.