Annotation

Писатель-фантаст Дмитрий Сысоев собирается написать мистический роман и в поисках тишины и покоя отправляется в глухую деревню. Поселившись в заброшенном домике, он пытается окунуться в работу, но творческое вдохновение отгоняют кошмарные сны. Дмитрию снится какой-то подвал, в котором обитают призраки давно убитых людей. Измученный тяжелыми сновидениями, Дмитрий осматривает дом и находит дверь в полу первого этажа…

Алексей Шолохов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Алексей Шолохов
Подвал

Глава 1

Андрей был раздражен. Дмитрий понял, что разговор будет не из приятных.

– Как жизнь, господин редактор? – попытался он разрядить обстановку.

– А ничего, – на удивление спокойно ответил Куликов и улыбнулся: – Присаживайся. Как сам? Как продвигается работа над романом?

Дмитрий сел и тоже улыбнулся:

– Прости, над каким романом?

– Над романом ужасов, разумеется, – ответил Куликов.

– Андрей Борисович, ты не забыл, я один из ведущих писателей-фантастов? Написание романов в подобном поджанре недопустимо для меня.

– Да ну? – Неподдельное изумление появилось на лице редактора. – А нести подобную чушь, – он вынул из ящика журнал и бросил на стол перед Сысоевым, – для тебя допустимо?

Дима развернул журнал лицевой стороной к себе. На обложке была изображена тварь из фильма «Звонок», по бокам которой одна под другой обозначались рубрики. Одна из них гласила: «Фантасты спасут отечественную литературу ужасов» – интервью с Дмитрием Сысоевым.

– А, ты об этом, – улыбнулся он.

– Тебе весело? Фантасту, которого помнят только потому, что он мелет языком в каких-то журналах, весело?

– Я плохо помню, что там наговорил. Но я думаю, судя по заголовку, направление я выбрал правильное. Кто-то же должен был поставить на место этот молодняк, возомнивший себя вершиной русской литературы? Ты назови хоть одного автора, который добился успеха в этом жанре.

– Суть не в этом. Ты же просто пузыри пустил…

Дмитрий молчал. Он пролистывал журнал со своим интервью. Когда дошел до него, улыбнулся и показал редактору:

– По-моему, вот этот снимок самый лучший. Нет?

Андрей вырвал у него журнал и забросил куда-то в угол.

– Ты не слышишь, что я тебе говорю?! Нет, ты не слышишь. После вот этого твоего заявления народ ждет от тебя спасения русского хоррора.

– Да ну, я же фигурально выразился. К тому же кто читает этот журнал? Пара графоманов из хоррор-сообществ?

– А вот загляни-ка сюда. Я уже не говорю о твоем сайте. Ты его и дома посмотришь.

Андрей поводил мышью и развернул монитор к Диме. Это была страница VKontakte.ru – Фан-клуб Дмитрия Сысоева.

– Ну и?

– Читай все.

– «Друзья, по непроверенным данным, Сысоев садится за новый роман. Это будет роман ужасов», – прочитал Дима, посмотрел на редактора: – Ну и что? Какой-то тролль запустил утку…

– Тролль, и не один, и во многих местах.

Дмитрий не знал, что ответить. Он действительно считал, что литературу делают фантасты, так что все верно он там сказал. Хотя и не помнил этого интервью. Ему на почту часто пишут различные журналы, может, в пьяном угаре и ответил на пару вопросов. В каком бы состоянии он ни был, он ответил правду. Дима знал, что продажи книг (ужасов или хрен знает чего еще) происходят только из-за имен. Нет на обложке писателя с именем, книга обречена стоять на полке рядом с такими же безликими, как она сама.

– Ну и? Что скажет нам писатель-фантаст?

– А что сказать? Плюнуть на это и растереть.

– Знаешь, Дима, если бы я не знал тебя больше десяти лет, то я бы сказал тебе: живи как хочешь. Езди на конвенты, веди семинары, пиши статейки, в общем, продолжай в том же духе.

– Но…

– Но я так не скажу. Читатели ждут от тебя книг. А после вот этого интервью они ждут от тебя спасения русского хоррора. Дерзай. К концу недели жду синопсис.

* * *

Друг еще называется. Синопсис к концу недели! Одно дело, когда ты пишешь по желанию: четкие образы, обдуманный сюжет, а другое – по принуждению. Дима не представлял, о чем будет роман. Но он должен быть. Сысоев действительно засиделся. Последний роман он написал два года назад. Были переиздания, статьи, несколько рассказов и рецензий, но романов он не писал. С чем это было связано? Черт его знает. Что бы это ни было, Дмитрий очень надеялся, что это не «литературная импотенция».

Он походил по квартире, зашел в ванную, глянул в зеркало, подмигнул своему отражению и улыбнулся. Ничего, выкарабкается. Писатель с именем не может не писать. Он вышел из ванной и прошелся по коридору взад-вперед. Нет. Сегодня определенно ничего не шло в голову. Дима снова сел за компьютер и уставился в белый лист «Ворда». Главное – начать. Только с чего? Обычно он хватался за что угодно. Название? Да он мог подслушать где-нибудь удачное название. Оно могло трижды измениться по ходу написания, но для начала это было неплохо. То есть белый лист не мозолил глаз, а курсор не подмигивал, издеваясь.

«Дверь в полу», – быстро набил Дима.

Почему именно так? А кто его знает? Всплыло откуда-то. Может, фильм видел с таким названием, а может, книгу читал. Хотя в последнем он не уверен. Читать приходилось мало в последнее время, и в основном то, что не нравится.

– Дверь в полу, – прошептал Сысоев.

Дальше происходило следующее. Ему приходил в голову образ. Ну, что-то типа писателя, сидящего за пишущей машинкой или за компьютером. Он разжевывал этот образ настолько подробно, что и сам начинал верить в существование персонажа. У писателя (или кем бы он ни был) появлялись жизнь, друзья и даже враги. А дальше сюжетные линии появлялись сами собой, будто Дмитрий Сысоев подглядывал за своим персонажем и записывал, что он делал. Так было всегда. Творческий процесс приносил удовольствие, но не сегодня. Кого он хочет обмануть? Удовольствия от работы нет уже года два. Жена предлагала сменить обстановку, но он упирался. Он ни за что не бросит столичные тусовки.

Черт! Он посмотрел на название и удалил его. «Дверь в полу», хм. Ничего глупее придумать не мог? «Окно в заднице», – так, пожалуй, лучше будет. По крайней мере, будешь знать, о чем писать. О дерьме.

«Кто ж меня за язык-то тянул, а?»

Сейчас бы настрочил пару разгромных рецензий да статей о вреде сетевого графоманства и лежал бы, попивал пиво. Благо продажа старых романов приносила неплохие деньги. Рано или поздно это, конечно, может закончиться. Но Дмитрий склонялся к мысли, что это, скорее, закончится поздно. Вот тогда и можно было задуматься о написании какой-нибудь космической эпопеи. Космической, но никак не романа ужасов. Он не любил этот жанр. Не любил и принципиально не читал. Даже Кинг остался нечитаным, потому как король ужасов. Живой классик, твою маманю. Это же у них, там. У них свои правила, а у нас свои. В России же нет и никогда не будет никаких королей ужасов.

«В том-то и дело, болван. У тебя есть неплохой шанс стать им. Пусть ты не станешь королем, но хоть будешь одним из первых, примеривших корону».

Дима сам не знал, чего хочет. Подвинул клавиатуру к себе и напечатал:

Дверь в полу

Что бы это ни было, название ему все равно нравилось.

* * *

В голову так ничего и не пришло, поэтому вечер решено было провести в каком-нибудь баре. Выбор пал на небольшой бар у станции метро «Рязанский проспект». Дима занял самый дальний столик, практически неприметный для посетителей. Заказал четыреста граммов коньяка и шоколад. Из головы не выходил новый роман, то есть полное его отсутствие. Полное отсутствие образов и сюжетов просто удручало. Дима налил и выпил.

«Дверь в полу». О чем написать-то? А о чем пишут короли (да и шуты тоже) ужасов? Мертвецы, привидения, чудовища… Можно попробовать написать о монстре из подвала. И название подходящее. Дмитрий снова налил и выпил. Он достал ноутбук и включил его. После завершения загрузки открыл вордовскую страничку и напечатал: «Дверь в полу».

Нет, название определенно было хорошим. Но отправлять синопсис Андрею в подобном виде было бы по меньшей мере некрасиво. Дмитрий Сысоев так не работал. Никогда. У него не было никаких планов, и синопсисы до романа он ни разу не писал. И Андрей Куликов знал это прекрасно. Тогда для чего весь этот маскарад? Чтобы занять его работой. Непривычной, ненужной, но работой.

Дима выпил еще. Задумался над образом, но, кроме образа пьющего и ругающегося человека, в голову ничего не приходило. А это никуда не годилось. Ему не нравился такой подход к делу. Однажды ему пришлось прочитать роман, просто изобилующий сценами алкогольных вечеринок. Нет, сюжет книги был закручен вокруг выпивох, и все там складно и в тему, но зачем же так… Так прямолинейно, что ли? Это все равно что писать о токаре и в каждой сцене рассказывать о новой выточенной детали.

Дима задумался и снова выпил. Конечно, сравнение было так себе, но истина где-то рядом. Роман о токаре непременно должен быть о нем и его деталях. Книгу нужно будет разбавить сексом и какой-никакой интригой, но основным стержнем останется токарь. Вот и с этими алкашами так же. С тех пор Сысоев, только завидев сцену с распитием спиртных напитков, откладывал книгу до лучших времен. Эта тема была для него под запретом, и не только потому, что он и сам пристрастился к этому нехитрому занятию.

А то, что он пристрастился, это его уже пугало. Естественно, только когда он был трезв. А таких дней становилось все меньше и меньше. И тут Дима понял если не основную, то хотя бы одну из причин, почему ему ничего не приходит в голову. Надо прекращать пить. Причем совсем, иначе он дальше написания названия не двинется.

* * *

Андрей позвонил рано утром. Дима едва разлепил глаза. Голова трещала. Он долго не мог вспомнить, какой сегодня день.

– То, что ты мне прислал, полное дерьмо! – заорал Куликов.

Сысоев сморщился и отстранил трубку от уха.

– Ты слышишь меня?! Писатель-фантаст, спаситель, мать твою, русского хоррора?!

– Что ты орешь?

– Ты исписался! Поздравляю, теперь ты сможешь давать только интервью. И то пару месяцев. Потом ты вообще перестанешь хоть кого-нибудь интересовать!

В трубке раздались гудки. Дима поморщился от головной боли и встал.

– Дался мне твой роман ужасов, – по-стариковски прокряхтел Сысоев.

На самом деле он очень хотел написать его. Несмотря на то что в начале страницы было написано только «Дверь в полу», он намеревался взяться за него и обязательно «добить». Но только не сейчас. Ему нужно было прийти в норму. Желательно без спиртного, но в его случае таблетка аспирина уже не помощница.

Дима подошел к холодильнику и достал баночку «жигулей». Приложил к горящему лбу и, громко выдохнув, сел на стул. Он знал, что облегчение придет не сразу, но не так же муторно должно быть. Дима понимал, что скатывается вниз, но ничего с этим поделать не мог. А точнее, не хотел. Написав восемь романов и получив известность, он успокоился. Интервью и участие в телепередачах, статьи и семинары – все это приносило неплохие деньги, а самое главное, он был у всех на виду. То есть его помнили. А это, черт возьми, расслабляет.

Да еще и бегство жены. Как тут не выпить? Из-за всего этого Дима перестал писать. Лет пять назад он буквально жил письмом. Он мог писать дни напролет, прерываясь часа на четыре в сутки, чтобы поспать. И не нужны были ему ни слава, ни высокие гонорары. Он писал, потому что не мог не писать.

Он вспомнил о согревшемся пиве и открыл его. Два жадных глотка почти сразу же подавили рвотные позывы.

«Напишу я этот чертов роман ужасов».

Дмитрий в несколько глотков осушил банку, бросил ее в раковину и пошел в кабинет. Писать роман «Дверь в полу».

* * *

«Все личные неприятности легко решить с помощью спиртного» – так говорил его дед давным-давно, и Дима, достигнув того возраста, когда все эти семейные дрязги липли, словно колючки репейника, с легкостью уверовал в эту истину.

Бар «Территория» находился в сотне метров от его дома. Милое заведение, по крайней мере до девяти вечера. Но дольше Сысоев никогда там не задерживался. Немного не добирал до полного бака и шел домой. Там отрубался, чтобы утром проснуться с головной болью.

К трем часам дня Дима понял, что чертова дверь в полу не дается. Это название будто издевалось, глядя на него с белого листа. Но он все равно не стал его менять. Набросав пять сотен слов, он перечитал их дважды. Хотел удалить, но передумал. Это хоть какое-то начало. Потом будет что переделать. Это всегда лучше, чем бороться с чистым листом. Он выключил компьютер и «пошел метить территорию». Так говорила его потаскушка-жена. А Димка просто перенял это словосочетание.

На пороге «Территории» стоял Аслан – охранник. Дима не помнил, откуда он: не то из Осетии, не то из Адыгеи. Сысоев относился к нему с опаской. Аслан был неплохим парнем. Не то чтобы интеллектуалом, но приятным в общении и стремящимся к знаниям. Он расспрашивал Диму, разумеется, в те моменты, когда тот еще был трезв, о том, как стать писателем. Рассказывал о своей мечте стать знаменитым. Дима ответил ему тогда, что все в его руках, что «под лежачий камень» и все в том же духе. Сысоев верил, что парень сможет чего-то добиться при определенном стечении обстоятельств. Но он изменил свое мнение, когда Аслан, будто оборотень, поменялся в одночасье в присутствии своих земляков. Он издевался над подвыпившими клиентами, а его друзья ржали, заглушая музыку. Потом говорили, что они избили кого-то из посетителей. Дима не понимал, как человек мог так резко меняться. По принципу Маугли, что ли? С людьми он вроде человек, а со стаей вспоминает, что волк.

– Привет, Дима, – поприветствовал его Аслан. – За вдохновением?

Сысоев кивнул и пошел к двери.

– Послушай, Дим, я тут рассказик накропал, посмотришь?

– Давай, – сказал Дмитрий.

– Я тебе принесу, у меня в комнате распечатка, – обрадовался охранник и побежал в ресторан.

«Ну, хоть каракули твои не разбирать», – подумал Дима и вошел следом.

* * *

Аслан принес рукопись и положил на стойку рядом с Димой. Сысоев выпил первую дозу, и поэтому его помутневший взгляд не мог сразу определить, что ему сует охранник. Вел себя Аслан так, будто передавал писателю килограмм кокаина. Он все время оглядывался. Дима улыбнулся и кивнул, мол, сейчас посмотрю. Он выпил еще и начал читать опус будущей звезды Абхазии (ну или чего-то там).

Мысли были неплохие, но спутанные до абсурда. По пьяному делу такое читать не рекомендовалось, можно мозг сломать. Дима сложил листы и попросил у бармена Игоря добавки. Из головы не выходили собственные потуги написать хоть что-нибудь. Его убивало то, что он не знал, о чем писать. Плана у него не было ни подробного, ни примерного. Выплеснуть на бумагу поток мыслей? Хорошо бы, но только не было мыслей, поток иссяк. Единственное, о чем ему думалось, так это о том, как его женушку сейчас обхаживает какой-то грязный араб. Да даже если и чистый, что с того? Дима знал, что она ему больше не нужна. Использованная не нужна.

Тут он услышал гогот друзей Аслана. Дмитрий был уже изрядно пьян. И, как у всякого богатыря (Дима им становился уже после третьей рюмки), у него возник вопрос к этим веселым людям: почему вы смеетесь над моим горем? Сысоев встал с табурета и собирался спросить, но к нему подошла Света – официантка:

– Дим, не надо. Охранники будут на их стороне. Единственное, чем они смогут тебе помочь, так это выведут на улицу, чтоб ты здесь все не забрызгал кровью.

Столь длинная тирада заставила Сысоева остановиться, посмотреть на девушку и снова взобраться на стул. Странным было то, что девушка так и не открыла рта. Слова будто исходили из ее головы. Девушка кивнула и пошла к кухне. Дима поднял свою рюмку, понюхал и снова поставил на стойку.

– Повторить? – спросил Игорек.

К удивлению Сысоева, рот у него открылся. Он кивнул. За крайним столиком снова засмеялись. Богатырь Димка даже не шевельнулся. Его беспокоило собственное здоровье, а именно психика. Официантка передавала информацию усилием мысли? Он выпил и зажевал долькой лимона. Смех молодчиков снова начал раздражать. Теперь ему было наплевать, над ним они смеются или нет. Он просто хотел, чтобы они заткнулись.

– Эй! Не могли бы вы, вашу мать, вести себя потише?!

Игорь даже что-то выронил из рук. Аслан, все еще улыбаясь, повернулся к писателю. Дима сполз с табурета и пошатнулся. Парни были недовольны, но главного Дима все-таки добился. Молодчики заткнулись.

– Синяк, ты что-то сказал?

«Синяк – это, наверное, алкаш, – подумал Дима. – То есть я».

– Ты к кому обращаешься, носильщик арбузов?

Действительно, из-за стола вышел самый худой из парней. Он так далеко от тела держал руки, что это было даже комично. Если бы ему туда вставить по арбузу, то была бы хоть какая-то польза. После слов Димы из-за стола встали все. Сысоев понял, его будут бить. И если в измене жены он мог и усомниться, то в решительности земляков Аслана – нет.

– Он что-то говорил про маму.

– Пацаны, только на улице, – сказал охранник.

…чтоб он здесь все не забрызгал кровью.

Они его вышвырнули из бара. Били сильно, но недолго. Дима не видел, но был уверен, что Аслан участвует в этом.

– Эй, это его?

Сысоев лежал, закрыв голову руками, поэтому не видел, что они там обсуждают.

– Асланчик, это твое. Тут твое имя.

Только теперь Дима понял, что речь идет о рукописи.

– Что ты несешь? Что я тебе, лох какой? Пишут писуны, – сказал охранник, взял рукопись у друга и бросил на Сысоева. – Чтоб я тебя больше здесь не видел, писун.

Компания засмеялась, и парни пошли к бару.

Дима встал, отряхнулся, поднял рукопись и пошел домой. Удивительно, но ничего не болело. Пока.

* * *

Кто-то сидел в кресле и что-то читал. Сначала изображение было мутным, но потом Диме удалось настроить резкость, и он увидел друга с какими-то бумажками на коленях.

– Какого черта ты здесь делаешь? – доброжелательность осталась вчера у бара «Территория». Сегодня все болело.

– Недурно. Мысли запутаны, но для начала недурно. – Андрей зашелестел листами. – Ты что, пьяный писал?

Дима ничего не понимал. Он сел на диване и схватился за голову. По ней кто-то больно бил молотками.

– Слушай, ты пива с собой не принес? – Сысоев скривился от боли.

– Придурок! Хватит пить. Садись за работу. Тем более что какое-никакое начало есть. – Андрей потряс листами у себя над головой. – Упорядочи мысли и вперед.

– Да о чем ты, черт тебя возьми, говоришь? – Каждое слово приносило боль.

– Рукопись, – сказал Андрей.

– А-а… Это не моя.

– А это и неважно, – улыбнулся редактор. – Тем более что кто-то сделал тебе услугу и подписал эти бумажки твоим именем.

– Что ты несешь? Дай сюда! – Дмитрий дернулся и тут же скривился.

Андрей передал ему рукопись и с улыбкой уставился на синяк под глазом.

Дима посмотрел на титульный лист.

Дмитрий Сысоев

Дверь в полу

Он перевернул страницу. Там был тот же бред, что и вчера. То есть в драке был утерян титульный лист, а придя домой, Сысоев каким-то образом приложил к чужой рукописи страницу от своего романа.

Что я, лох? Пишут писуны…

Этот оборотень сам отказался от своих писулек. Писун, хм.

– Ну, что скажешь? По пьянке, а работа пошла, а?

– Пошла, – еле разлепил губы Дима.

– Знаешь, что я вообще думаю? Тебе нужно сменить обстановочку. Природа, свежий воздух и все такое. Глядишь, и мысли стройнее станут, и настрочишь ты этот роман, как из пулемета. Кстати, хочешь работать без плана – ради бога. Только давай начни уже. – Андрей встал. – Насчет переезда на время написания романа подумай. Приходи в норму. Я завтра заеду. Можешь не провожать.

Куликов развернулся и вышел из комнаты. Когда входная дверь хлопнула, Дима отложил рукопись и попытался встать, но тут же сел опять. Голова кружилась, и по ней все еще били молоточки.

Он снова посмотрел на проклятые листы чужой рукописи. Кто автор? Он был уверен, что вчера ему ее дал охранник «Территории», но сегодня… Перечитав первую страницу, он засомневался. Это были его мысли. Мысли, изложенные пьяным человеком. А кто здесь у нас пьет? То-то же. Но все равно надо спросить, а только потом приступать к огранке.

Дима снова встал. Молоточки стихли, но теперь его тошнило. Сысоев подавил позывы рвоты и, пошатываясь, пошел в ванную. Писать сегодня он не собирался. Что я, лох? Надо узнать, откуда у него десять страниц текста, если он вчера написал от силы слов пятьсот.

* * *

Он очень не хотел светить подбитым глазом. Если честно, он вообще не хотел светиться там, где ему «начистили морду», как выразился бы его отец. И он боялся. Да-да. В тридцать пять он спокойно мог себе признаться, что боится оборзевших ублюдков, способных забить тебя только за то, что ты выглядишь не так, как им хотелось бы, за то, что выпил лишнего, за то, что слабее их. Дима боялся встретить вчерашних знакомых. Но не пойти он не мог. Его так и подмывало узнать, откуда у этого ублюдка его рукопись, которую он хотел выдать за свою. Сысоев вспомнил, что написал это все сам, все до последней запятой. После первых набросанных полтысячи слов остальное он написал словно в агонии. Так же хорошо он помнил, что не распечатал ни одной странички. Просто сохранил файл и выключил ноутбук. Все. Потом этот урод принес ему уже распечатанную рукопись, как свою. Как? Каким образом? Вот это он и собирался выяснить. Даже ценой сломанных ребер.

Дима не любил очков, но сегодня без них никак. Достал какие-то, купленные в прошлом году в Адлере. Вот! «Я в Адлере, а она в Египте! Почему? Потому что ей нужен араб, а мне нет». Он нацепил очки и посмотрелся в зеркало. На что-то подобное он и рассчитывал. Всклокоченные волосы (несмотря на долгое расчесывание, непокорный чуб так и норовил вывернуться), глубокая борозда на лбу, очки на пол-лица.

В полумраке ресторана в темных очках находиться было по меньшей мере некомфортно. Дима поднял их на лоб и подошел к стойке. Игорь натирал бокалы.

– Здорово.

Бармен кивнул и продолжил свое неблагодарное дело.

– Слушай, а где Аслан?

– Спит, наверное, – пожал плечами Игорь.

– Ты не заметил вчера, откуда он это мне принес? – Дима положил на стойку рукопись.

– По-моему, ты с ней уже пришел, – снова пожал тот плечами и всем своим видом показал, что общение со стаканами ему приятней, чем с Сысоевым.

Дима знал подобные взгляды. Для них ты звезда, успешный писатель, только когда между вами экран телевизора либо страницы очередного романа. Когда они тебя видят живьем, тем более каждый день, ты становишься им неинтересен. Ты переходишь из разряда небожителей в их разряд, а то, может, и хуже. Например, в разряд дяди Паши, собирающего жестяные банки по району. Они понимают, что нет в тебе чего-то необычного, что ты пьешь, как все, куришь, как все, спишь, как все. Тебе изменяет жена, как всем, тебе ломают кости заезжие отморозки, как всем.

– Опа! Живой?

Дима повернулся.

– Оо! Да ты теперь в темноте без фонарика можешь…

– Где ты это взял? – грубо перебил Аслана Сысоев.

Охранник опешил от наглости когда-то интеллигентного алкоголика, тыкающего ему в нос какими-то бумагами.

– Мне Игорь вынес.

– Когда ты ушел… Когда тебя вывели, ты оставил это на стойке, – пояснил бармен.

– Я спрашиваю, где ты это взял до того, как вы меня избили.

– Тебя что, сильно по голове ударили? – Аслан отступил на шаг назад. – Я эти бумажки увидел, только когда Игорь их вынес…

– Заткнись! – рявкнул Сысоев.

Дмитрий готов был броситься на лгуна, но только что-то ему подсказывало, что тот не обманывает его. Этот самородок мог обмануть разве что блондинку, чтобы затащить в койку, и то потому, что она сама хочет, чтобы ее обманули и затащили. Сейчас, несмотря на глупое и (надо признать, Дима заметил это с радостью) испуганное лицо, охранник был честен с ним.

– Это не твое? – еще раз спросил Сысоев у Аслана.

Тот мотнул головой. Дима кивнул, надел очки и вышел из бара. Сегодня метить «Территорию» он не стал.

* * *

Дима понял, что вчерашний день примечателен не только бравым избиением беззащитного алкоголика, а еще не-пойми-откуда-взявшейся распечаткой рукописи. В голове мешанина. Ему хотелось напиться, и не только из-за тяжелого похмелья. Но он решил ограничиться минеральной водой. Купив в соседней палатке две бутылки «Ессентуки-17» в стекле, он отправился домой. Надо убраться в квартире (вопрос о временном переезде уже решенный) и сесть за рукопись. Если получится.

Получилось. Уборка заняла не больше часа его драгоценного времени. Дима рассовал все по углам, создавая видимость чистоты. У жены же получалось создавать видимость верности. Чем он хуже? По крайней мере, он никого не обманывал, кроме себя. Мысли о жене не давали сосредоточиться на романе, но как только его пальцы коснулись клавиатуры, жена, арабы и верблюды вылетели из головы.

К шести часам вечера было готово страниц двадцать текста. Дима даже не стал перечитывать. Он боялся, что это закончится жестоким удалением всего написанного, включая и вчерашнее. Нет, сейчас не время. Сысоев хотел набрать как можно больше текста, а уже потом отсечь лишнее.

Дима принял душ, поужинал какой-то ерундой из замороженных пачек. На коробке было написано, что это запеканка, но на вкус поролон поролоном. А с кетчупом и майонезом стало почти съедобно. Запил все это чаем с бергамотом. Бутылка пива в дверце холодильника манила. Нет. Он налил себе еще чаю и пошел в гостиную. Включил телевизор и поудобней устроился на диване. Шла какая-то юмористическая передача типа «Кривого зеркала» или «Аншлага». Дима переключил канал. Одни и те же рожи. Мужики, переодетые в баб, женщины, похожие на доступных шалашовок. Скурвленное телевидение, каждый следующий канал был логическим продолжением предыдущего. Он вспомнил советское детство. Два канала. У них было всего два канала, и ведь они находили чем заниматься. Сейчас энное количество круглосуточного дерьма и смотреть нечего. Абсолютно. Все эти бесконечные Камеди-Вумен клабы – Аншлаг – Кривое зеркало – Задорнов – Дом-2 – Мамы в законе настолько осточертели, что приходилось переключать на ЧП или Криминальные хроники и смотреть на эти озверевшие рожи преступников. Выбора нет. Несмотря на обилие телевизионных каналов, еды и выпивки, у людей нет выбора. Все подделка, поролон поролоном.

Ему вспомнился один анекдот, когда мужик заходит в магазин и просит показать ему брюки. Продавщица указывает на ряды абсолютно одинаковых брюк.

– А что, выбора нет? – спрашивает покупатель.

– Выбор есть всегда, – отвечает продавец. – Вы можете либо купить брюки, либо нет.

– Выбор есть всегда, – сказал Дима и улыбнулся. – Я ведь могу и не смотреть на эти рожи, а пойти и продолжить работу над книгой.

Он выключил телевизор и пошел в кабинет.

У него не было стационарного компьютера, он просто их не признавал. Дима не любил быть привязанным к месту. Он печатал всегда только на ноутбуке. Он мог это делать и на кухне, и в гостиной, и в коридоре, и даже в сортире. Так что наличие кабинета вроде как и не требовалось. Но он хотел, чтобы вокруг него было свое, личное пространство. Книги и любимые безделушки, видео– и аудиокассеты. Те вещи, которые вроде как и не нужны, но с ними связано так много хорошего. Вот, например, роман Ивана Ефремова «На краю Ойкумены» мама подарила ему в 86-м. Димке исполнилось десять. Он тогда увлекся мифологией, вот мама и решила, что эта книга одна из них. Спасибо ей большое. Может быть, поэтому Сысоев и стал писателем-фантастом. «Зубы тигра» в мягкой обложке. Как она оказалась у него, он не помнил, но запомнился ему больше один из романов – «Поцелуй перед смертью» Айры Левин. Неплохое название неплохого романа. Несмотря на теперешнее безразличное отношение к детективам, Дима перечитал их уйму. Основной пик пришелся на период с пятнадцати до семнадцати лет. Макбейн, Чандлер, Хэммет, Чейз, Макдональды, Уэстлейк, Конан Дойл, Агата Кристи и Жорж Сименон. Холмс, мисс Марпл и комиссар Мегрэ.

Работа снова не шла. Будто размышлениями о бардаке в сегодняшней жизни он отогнал все остальные мысли. Решение было быстрым и не отличалось оригинальностью. «Территория».

Но его ждало разочарование. Некогда большие окна были зашиты листами фанеры, на которых были нарисованы арочные проемы. Там, где фанеры не было, присутствовали следы пожара. Дима ошарашенно смотрел на здание, казалось, появившееся из другой реальности. Он попятился назад.

– Разуй глаза, малахольный, – сказал кто-то дребезжащим голосом.

Дима обернулся. На него злобно смотрела старуха с накрученным поводком на руке. Значит, защитник где-то рядом. Первое желание нагрубить женщине пропало. Он отвернулся и уставился на закопченное здание. Потом вдруг опомнился и спросил:

– Вы не знаете, когда кафе сгорело?

– Ты малахольный. Или неместный?

Сысоев кивнул, соглашаясь. Сейчас ему было наплевать, кем бабка его считает. Он малахольный приезжий, если на то пошло. Потому что ни черта не понимал. Он не чувствовал запаха ни дыма, ни гари. Да и кирпичные стены не успели бы остыть. А еще утром здесь все было цело. Либо у него галлюцинации, либо пожар произошел…

– Малахольный, два года назад. Пожар был два года назад.

– Охренеть, – выдохнул Дима. – Нет, я точно в другой реальности. Я же только утром разговаривал с барменом и охранником.

– Поздравляю, – прокрякала старушка. – Ты разговаривал с мертвецами.

Дима обошел ее стороной, будто это она злобная псина, норовящая сорваться с поводка.

– Малахольный, – сказала женщина и покрутила пальцем у виска, когда Дима побежал к своему дому.

«Ну, комиссар Мегрэ, какие ваши действия? Эх, напиться бы…»

Но он так и не напился. Едва зашел в квартиру, мысли сами попросились на бумагу. Он, словно человек с приступом диареи, не раздеваясь, побежал к кабинету.

* * *

Утром Андрей снова сидел в кресле. Если вчера Дмитрий списал его появление в квартире на собственную забывчивость (спьяну он часто оставлял дверь открытой), то сегодня такого произойти не могло, потому что перед сном он проверил дверь. Она была закрыта.

– Какого черта ты здесь? – не очень ласково поинтересовался Сысоев.

– Я пришел забрать тебя и отвезти в деревню, – сказал Куликов.

– Да ну, на х..!

– Ты же знаешь, твой яд на меня не действует. Тем более что я вижу, через месяц возьму реванш.

– Что ты видишь? – не понял Дима.

– Если через месяц я не увижу хотя бы восемь тире… – когда он говорил «тире», для наглядности провел перед собой указательным пальцем черту, – …десять авторских, в том же любимом тобой издании, то я решу (и не я один), что Сысоев сдулся, поднятие русского хоррора оказалось ему не по плечу и теперь он спивается в заброшенной деревеньке.

– Что ты несешь?! Посмотри сюда.

Дима пошарил рукой у дивана, потом под журнальным столиком. Выудил ноутбук, включил и, не дожидаясь загрузки, начал нервно долбить по клавиатуре.

– Да успокойся ты, – сказал Андрей и равнодушно посмотрел на кончик своего галстука.

– Я спокоен. Вот. – Димка открыл файл и повернул ноут экраном к редактору.

– «Дверь в полу», – прочитал Андрей. – О-о!

Несмотря на то что друг кривлялся, как обкуренный шимпанзе, Дима знал: написанное вчера впечатлило его. Еще бы. Он же…

– Слушай, ты хотя бы то, что «не твое», сохранил.

– Что? – не понял Дмитрий.

– Я говорю, тут, кроме твоего несменного названия, ни черта нет.

Сысоев выдернул ноутбук из рук Куликова и посмотрел файл, который сам минуту назад открыл. Закрыл его, посмотрел во всех папках, но, кроме единственного файла Дверь в полу. doc, нигде ничего не было.

– Не может быть, – произнес Дима. – Тридцать страниц текста коту под хвост. Как же так?

Он встал с дивана, потом снова сел. Голова шла кругом, будто с похмелья. Во рту пересохло.

– Как же так? – повторил он.

– Да вот так. Это же электроника. Нажал не ту клавишу или еще что… Эх, – Куликов встал, – то ли дело раньше были печатные машинки. У меня была одна. Не помню уже, как называлась. Не то «Янтарь», не то «Яуза». Я на ней свой первый рассказ набил. У меня там буква р слабо касалась листа, и, знаешь, тексты довольно-таки милыми получались, будто картавый ребенок говорит. Ка’тавый ‘ебенок гово’ит. Ха!

– Как же так? – чуть громче сказал Сысоев.

– Да хватит тебе ныть. Напишешь еще. Тем более у тебя же где-то распечатка лежит.

«Точно! Мать моя женщина, как же я сразу не сообразил. Распечатка, которая моя или не моя!»

Димка вскочил и начал бегать в поисках рукописи.

– Ты давай собирайся. Я внизу в машине.

Куликов вышел, насвистывая какую-то мелодию. Сысоев облазил все. Даже посмотрел в мусорном ведре. Нет, рукописи нигде не было. Что ж за хрень-то такая?

«С чем был ты три дня назад, с тем и остался. «Дверь в полу». Три дня – три слова. Эдак ты лет через пятьдесят состряпаешь книжонку в десять алок».

Дима чувствовал, что переезда требует все его нутро. Он устал от городской суеты, Аслана и его земляков, барменов и завсегдатаев «Территории», от постоянного напряжения, от мыслей об арабах и верблюдах, а больше всего от себя. От себя такого, какой он здесь, в московской квартире. «Территория»! Словно гром среди ясного неба. Она сгорела. Два года назад! Так что галлюцинация не может быть распечаткой. Но ее же видел Андрей!

– Ты не можешь быть уверен. Ты ни в чем не можешь быть уверен.

Он быстро сложил в спортивную сумку все необходимое. Подхватил ноутбук, забежал на кухню, вытащил бутылку пива и в несколько глотков выпил ее. Осмотрел стул, табуретки, снова заглянул в мусорное ведро. Нет, его «Двери в полу» здесь не было. Дима почувствовал, как ему слегка полегчало. Поджог «Территории» теперь уже не казался таким страшным, а рукопись такой призрачной. В конце концов, это все могло оказаться сном. Хреновым сном.

Дмитрий отрыгнул и вышел из квартиры.

Глава 2

Дима не любил быстрой езды. По сути, он не любил никакой езды. Когда ему было пять лет, его отец погиб в автокатастрофе. Дима был в машине, когда это произошло. Автомобиль казался ему вероломным изобретением. Мясорубкой на колесах. Нет, когда машина отдельно на дороге, а он отдельно на тротуаре, то все было замечательно. Но как только он садился внутрь этих железных монстров, Диму накрывала волна паники, и успокоить его могло только спиртное, и то, если он не будет видеть дороги.

Он мог вынести большую скорость только тогда, когда сидел не за рулем, а где-нибудь на заднем сиденье, накрывшись с головой одеялом. Находясь в машине даже там, как ему казалось, в безопасном месте, он не мог позволить себе расслабиться и даже испытывал некоторое неприятное возбуждение, будто вот-вот он услышит скрежет металла и его позвоночник разрубит одна из многочисленных железяк. Некоторые успокаивались, глядя, как за окном проносятся, сменяя друг друга, различные пейзажи. А он успокаивался только тогда, когда смотрел на цветастое покрывало над собой через дно стакана. И когда он выпивал, то и помыслить не мог, что с ним может случиться что-либо плохое. А если даже и случится, что с того?

Сысоев попросил Андрея остановиться у магазина. Через пятнадцать минут он вышел с двумя пакетами.

– Когда ты бросишь пить? – недовольно буркнул Куликов, когда они выехали на трассу.

– Когда выйду из этой мясорубки, – сказал Дима и, как только накрылся одеялом, достал первую бутылку пива.

Говорить особо не хотелось, поэтому Дима был благодарен Андрею за то, что он не начал бесполезный разговор, а просто включил радио. Музыка иногда прерывалась возгласами диджея, мысли Димы прерывались стуком зубов о горлышко бутылки. Он никак не мог успокоиться. Ну почему нельзя было поехать на электричке? Даже на автобусе он так не нервничал. Потому что зашторивал окна и ложился. И там было много людей. Хотя количество людей никак не влияло на безопасность, но ему было так спокойней.

Когда вновь заиграла мелодия, он вернулся к прерванному занятию. Дима продолжил думать. Каким образом к нему попадает та рукопись, если Аслан даже не работает в «Территории»? Если избить его мог кто угодно (хотя Дмитрий был уверен, что это именно Аслан), то рукопись передал ему точно охранник. Это врезалось в память, будто было вот прямо сейчас, несколько секунд назад.

«Да черт с ним, с этим Асланом! Рукопись была, и это может подтвердить Андрей. Так что с ума я не сошел. Ну, если только частично».

Пропадает рукопись, а вместе с ней и тридцать страниц электронного текста. Он мог бы, конечно, подумать на себя, если бы, например, был пьян вчера. Но нет же, Дима сделал передышку и не притронулся к выпивке. Ну не мог он удалить рожденный в муках текст. Не мог.

Дима почувствовал, что машина притормозила, потом повернула вправо. Поворот был каким-то затяжным, будто они ехали по кругу. Сысоев отпил пива и хотел уже выглянуть из своего укрытия, когда машина выпрямилась и, набирая скорость, поехала прямо. Дима успокоился и, достав еще одну бутылку пива, погрузился в свои мысли.

* * *

Небольшой дом за покосившимся забором, чуть дальше, под большой яблоней, сарай. Уже при входе во двор Дима увидел пристройку из двух комнат.

– Здесь что, кто-то еще будет жить? – спросил он.

– Если ты этого захочешь, то… – с улыбкой начал Куликов. – Хотя лучше начни работать.

– Да я не об этом.

– Да ладно тебе. Приволочешь какую-нибудь деревенскую…

– Я о пристройке…

– А-а. Она будет закрыта. А тебе что, этого мало? – Андрей развел руками.

Комната, в которую они вошли, оказалась большой. Посередине стоял круглый стол с четырьмя стульями. В дальнем углу тумбочка (скорее всего, от трельяжа) с большим телевизором. Дима отсюда не видел, черно-белый он или цветной, но подозревал, что первое. Слишком было бы здорово заехать в апартаменты с цветным телевизором и спутниковой антенной.

– Это, по крайней мере, не было бы лишним, – сказал вслух Дима.

– Что?

– Я об удобствах.

– Ах да, удобства! Вода и газовая плита вот здесь.

Они вышли из комнаты в прихожую, а оттуда в маленькую конуру с раковиной и плитой.

– Да, вдвоем здесь не разместиться.

– Слушай, Жиголо, что ты задумал? Вдвоем. Ты один. Ты и ноутбук – вот тот союз, который я требую от тебя, по крайней мере до тех пор, пока ты мне не сдашь свой роман.

– Сдам, сдам, – успокоил его Дима. – Если кухня такая маленькая, я представляю, какая ванная.

– Ванная? Забудь.

– Что значит «забудь»? Я что, должен творить с грязным телом?

– Главное, чтобы ты душой был чист, – сказал Куликов и засмеялся: – Чистюля. Во дворе сортир и летний душ. Так что, я думаю, грязью сильно не обрастешь, творец.

– Ты меня засовываешь в какую-то дыру.

– Дима, не нервируй меня. Тебе нужна тишина – я тебе ее организовал. Все. Располагайся, и я поехал.

Дмитрий вернулся в комнату. Поставил ноутбук на стол, а сумку с вещами кинул на диван.

– Ты все свое из машины забрал? – спросил Андрей.

– Нет. Там еще пакет с…

– С твоими сосками?

Дима покраснел. Ему в кои-то веки стало стыдно. Все вокруг считают его алкашом, «синяком», пропойцей… Как ни назови, все в точку. Его считали алкашом в «Территории», в продуктовом магазине, что во дворе, его считала алкашом жена. Эта сука наверняка наплела своему арабу что-нибудь про него. И теперь они сидят в своих гребаных белых одеждах и смеются над ним. А почему бы и не посмеяться? Тут даже и верблюду будет смешно. Пьянка сначала от счастья, что его издали, потом выпивка по случаю съемок фильма по его книге, затем просто так, а в последние два года от горя. Бедный, несчастный – ведь его все предали. Сейчас Андрей, по сути, ничего не сказал, не обвинил его, не упрекнул. Но в этом его «с твоими сосками» Дима уловил саркастические нотки. То есть Куликов все-таки не одобрял его запой.

«Посмотрел бы я на него, если бы его бросила Светка».

Дима принял пакет от Андрея, развернулся и, махнув рукой, вошел в дом. Андрей его обидел, сильно обидел. И теперь Сысоев знал, по какому поводу он будет пить.

* * *

Дима подошел к холодильнику и включил его. Мотор дернулся на резиновых амортизаторах и мерно заурчал. Сысоев заглянул внутрь. Запаха затхлости не было. Либо кто-то подготовил холодильник к его приезду, либо его содержали в чистоте. Оба варианта Диму устроили, а кто именно это делал, ему было наплевать.

Он выставил шесть баночек пива (одну «Ячменного» отставил) и бутылку водки. Недавний внезапно нахлынувший стыд был забыт. А вот сарказм друга навсегда врезался в память. Дима не потерпит еще одного предательства. А предательством попахивало.

Сысоев открыл банку пива, подошел к телевизору, включил его и присел на спинку дивана напротив. Телевизор оказался не совсем доисторическим. Полупроводниковый цветной «Фотон» в пластиковом корпусе. Дима отпил пива и уставился в картинку, вполне себе пригодную для просмотра. Не «цифра», конечно, но глаз не жмет, как говорила его бабушка.

Шла какая-то политическая муть. Спикеры, премьер-министры, депутаты… Все это было для него как наблюдение за микробами через микроскоп. Первые два раза интересно, а потом… Ну, есть они и есть. Копошатся там в своем мирке, что-то решают, дерутся. Лишь бы они не начали размножаться под микроскопом… тьфу ты! перед камерами.

Он подошел и переключил. «Дом-2». Эти уж действительно микробы, и размножаться перед камерами для них привычное дело. Другие каналы нужно было настраивать – слабая картинка и шипение раздражали. Дима выбрал из двух зол меньшее и переключил на политику. Убавил звук, подошел к столу и посмотрел на ноутбук. Где-то внутри родилась слабая надежда, что текст найдется в какой-нибудь забытой папке, и тогда у него появится возможность сегодня немного отдохнуть.

«Может, хватит?! Два года достаточно для отпуска».

Дима кивнул своим мыслям, сел за стол, отставил банку пива и подвинул к себе ноутбук. Как только открыл крышку, он уже знал, о чем будет писать. Образы вертелись в голове. Их оставалось только схватить и перенести на страницу, приколачивая каждое слово. Но, как только система загрузилась, он решил еще раз проверить все папки. Файл Дверь в полу. doc был там, где ему и положено, в одноименной папке, но был пуст. Образы улетучились, и теперь все его мысли были заняты пропажей. Ничего в голову не приходило, кроме собственной безалаберности и невнимательности.

Дима допил пиво, посмотрел на подмигивающий курсор и начал:

Любому человеку с детства было интересно заглянуть за закрытую дверь. Маленькое дитя, не умеющее ходить, уже ползет к дверцам тумбочек и трельяжей, чтобы открыть какую-нибудь тайну. Вот ребенок уже ходит. Плохо, держась за стулья и те самые трельяжи и тумбы, но ему уже интересно открыть новые тайны, хранящиеся за дверцами выше. Теряет ли человек желание заглядывать за запертые двери, повзрослев? Вряд ли. Ну, а если представить, что дверь ведет не в обычную комнату, а, например, в подвал. Интерес может возрасти многократно. Интерес вперемешку с каким-то детским страхом. Со страхом, который не отталкивал, а, наоборот, притягивал к двери. К двери в полу, за которой с тайнами вполне могли уживаться монстры, пахнущие тиной, и крысы размером с теленка. Дверь в полу…

И все. Будто кто-то засунул в его голову задвижку, перекрыв тем самым поток мыслей. Дима чертыхнулся, встал и пошел к холодильнику. Он знал, что поможет открыть его мыслеход.

* * *

Работа не шла. Гребаная муза упорхнула. Упорхнула вместе с женой. Может, этот араб на верблюде и музу трахал? Дима пьяно ухмыльнулся. Взял банку пива и шумно отпил.

Надо думать о работе. Не хватало еще прослыть литературным импотентом. Дима посмотрел на Дверь в полу и вздохнул. Курсор подмигивал ему. За час или больше – ни строчки. О пропавшем тексте он не вспоминал, будто не было его. Работа не шла.

Дима встал. Под ногами хрустнуло. Пустые жестяные банки покрывали пол. Он посмотрел на часы. Местный магазинчик закрывался в девять. Сейчас было семь двадцать. Уйма времени, чтобы напиться и забыться.

«Нет, – одернул себя Дима. – Только пару баночек – и за работу».

Он повернулся к телевизору. Шла передача о несчастной доле женщин, полюбивших иностранцев. Дима даже подошел и сделал громче. Женщины все, как одна, вляпывались в одну зловонную кучку. Ехали отдыхать, влюблялись в красавца араба, ну или не араба. Дима как толерантный человек слабо разбирался в тонкостях этнографии. Да он о существовании этих, верблюда и араба, узнал только после того, как Ленка ушла от него. Черт бы ее побрал!

Дима всматривался в лица ноющих баб с телеэкрана. В каждой из них он видел свою жену. Свою шлюху жену! Это ж как надо ненавидеть собственных мужиков, чтобы вот так, сломя голову нестись в чужую страну, принимать чужую культуру? А теперь они плачут. В глубине души Дима очень хотел, чтобы его шлюха Лена приползла к нему вся в слезах. А он бы еще поломался. Поломался, да и принял бы. Принял, черт возьми! Как это ни прискорбно, но он все еще любил ее. Он готов был простить ей все. Самое главное, он готов был простить ей то, что не простил бы никому. Дима простил бы ей предательство.

Сысоев понял, что плачет. Смахнул слезы и вышел из дома.

* * *

Как и в любой другой деревне, магазин находился на небольшой и единственной площади селения. В магазине можно было купить все, от гвоздей до плетеной мебели.

Дмитрий вошел и осмотрелся. У прилавка крутились два подвыпивших мужичка. Клянчили в долг. Продавец, парень лет восемнадцати с румянцем на щеках, тихо отнекивался. Когда колокольчик на двери предательски звякнул, все трое устремили взгляды на чужака.

– Вот, – произнес мужчина в синем спортивном костюме. – Вот кто нас угостит.

Дима сразу понял, к кому было обращено это «вот», но проигнорировал их и подошел к прилавку.

– Мне бутылку водки…

– О-о-о, красава! – похвалил один из них.

– …и десять банок пива.

– Живем! – сказал второй и потянулся за бутылкой.

Дима вырвал ее из рук местного и положил во внутренний карман джинсовой куртки.

– Ты че? Хочешь, чтобы дачный сезон закончился на три месяца раньше?

– Ребят, мне не до вас.

– А нам до тебя? – спросил тот, что в спортивном костюме. Второй заржал.

Дима расплатился. Руки тряслись. Мальчишка продавец покраснел еще больше.

– Эй, так ты фанфурик нам ставишь? – Спортсмен явно был не прочь устроить потасовку.

– Ребят, мне не до вас, – только и смог повторить Дмитрий. Во рту пересохло, так что и говорить не было особого желания.

– Ему не до…

Звон колокольчика на двери прервал хулигана. Все четверо посмотрели на дверь. Там стоял высокий полноватый мужчина в милицейской форме. Китель расстегнут, фуражка в руке – местный Анискин. Он вытер пот со лба носовым платком и водрузил фуражку на голову. «Анискин», медленно подошел к спортсмену. Он встал так близко, что козырек почти упирался в лоб мужчины. Молчание затянулось. Дима собирался уходить, когда милиционер произнес:

– Нарушаем.

Он не спросил, он сказал так, будто вынес приговор.

– Ну, ты че, Стасыч? Мы ж это, зашли Никитоса проведать.

– Проведали?

– Ну да.

– Тогда вперед. – И он, к удивлению Дмитрия, показал не на выход, а на плетеную мебель в дальнем конце торгового зала.

Мужчины молча развернулись и направились в ту сторону. Милиционер оценивающе посмотрел на Диму.

– Ну, как вам у нас? – спросил он у Дмитрия.

– Хорошо.

– Ну и хорошо. У нас здесь люди добрые.

– Да, я уже с двумя познакомился.

«Анискин» снова снял фуражку, посмотрел Дмитрию в глаза и без тени улыбки спросил:

– Юморист, да?

– Нет, писатель-фантаст.

– У-у. То-то, я смотрю, нервный. В любом случае после захода солнца старайтесь никуда не выходить. По крайней мере, пару деньков. А с этими я сейчас разъяснительную беседу проведу. Да, зайдите завтра ко мне. Я вас отмечу. А то, не дай бог, что случится, а мы и знать не знаем, как вас зовут.

Дима вышел из магазина и непроизвольно глянул через стекло. Участковый взял с прилавка бутылку водки и пошел к хулиганам. Разъяснительную беседу проводить.

* * *

Дима сложил пиво в холодильник. Немного подумал и достал бутылку водки. Да, что-нибудь покрепче поможет ему прочистить мозги. Налил водки и сел за стол. Открыл ноутбук. В голове было пусто. Выпил. Посмотрел на монитор. День потерян. Закрыл. Дмитрий понял, что сегодня уже ничего не напишет. Взял стакан и бутылку и пошел к телевизору. Включил и плюхнулся на диван.

Его внимание привлекла красивая ведущая. Сысоев почувствовал легкое возбуждение. Вот чего ему не хватало больше всего. Женской ласки и внимания.

«Может, правда подружиться с какой-нибудь деревенской девушкой на время пребывания здесь?»

Дима усмехнулся, налил водки и выпил. Взял с журнального столика яблоко и откусил. От кислоты у него скулы свело. Он снова посмотрел на экран. Красавицу сменил зализанный мужик. Он рассказывал о финансовых новостях. Дима снова усмехнулся и откусил яблоко.

– Финансы поют романсы, – сказал Дима и посмотрел на ноутбук. Слабая надежда на продолжение работы исчезла.

На экране худощавая девушка со знанием дела обещала дожди и грозы. Про захудалое местечко, где расположился захмелевший писатель-фантаст, девчушка в строгом костюме ничего не сказала (да это и немудрено: ни о деревне, ни о писателе она вообще могла не знать), но на востоке Московской области пообещала дожди.

Дима опять налил водки и выпил. Новостной блок сменил один из многочисленных сериалов. Дмитрий попытался сосредоточиться на фильме, но водка то и дело отвлекала его. Вдруг ниточка, слабый ручеек мыслей начал просачиваться в найденную щель. Дима подозревал, что это обманчивое ощущение. Сейчас в его голове слова ровненько складывались в предложения, но, стоит ему подойти к ноутбуку, кто-то снова закроет чертову дверь между его подсознанием и миром, куда он, собственно, и выплескивал то, что складывалось. Но он решил попробовать.

Дима медленно встал и подошел к столу. Так же медленно опустился на стул. Он чувствовал себя стаканом, наполненным до краев. Дима старался не делать лишних движений, чтобы не расплескать содержимое. Открыл ноутбук. Загрузка проходила удивительно долго. Но мысли Димы никуда не делись, ни когда он открыл файл, ни когда начал вбивать слова в электронную страницу. Он долбил по клавишам с каким-то ожесточением, будто литеры под пальцами были разбегающимися в разные стороны тараканами. И он бил по ним так, что разлетались кишки. Проделай он подобное на своей «Любаве», вместо букв непременно появились бы дыры.

Печатная машинка «Любава» была неплохим подспорьем в нелегком деле писателя. Первый рассказ (кстати сказать, ужасов) был написан на ней. То, что он тогда выплеснул на лист, и рассказом-то назвать сложно. Так, пересказ какого-то фильма ужасов, перенесенный на русскую почву. Но это был первый его опыт (после школы, разумеется) написания чего-то связного. Надо признать, в школе он не любил писать сочинения. Рамки темы его ограничивали, не позволяли вырваться мыслям. Став писателем, Дима едва удерживал их. Только вбивая их в вордовскую белизну, он мог быть спокоен, что они не упорхнут.

* * *

Тяжелые капли забарабанили по отливам и стеклам. Синоптики не обманули. Надо же! Дмитрий усмехнулся. Потом посерьезнел. Если они не обманули с дождем, то и град возможен. Он вскочил, опрокинув стакан с водкой, и побежал к выходу. Крупные капли больно били по телу и голове. Дима забежал в сарай. Щиты для окон стояли в дальнем правом углу. Но он не смотрел на них. В метре от него стояла женщина. Обнаженная женщина. Несмотря на испуг, Дима почувствовал возбуждение. Женщина была красивой. Только когда она подошла к нему вплотную, Дмитрий понял, что девушка в одежде. Футболка и шорты намокли и теперь обволакивали красивое тело, создавая видимость обнаженности.

– Ты кто? – спросил он.

– Я племянница хозяина.

– Что ты здесь делаешь?

Вместо ответа девушка прильнула к Дмитрию. Он почувствовал тепло ее тела. Она обняла его. Дима боялся, что девушка почувствует его возбуждение, но тем не менее обнял ее в ответ.

– Меня зовут Вера, – прошептала девушка. – Я жила здесь несколько лет назад.

Дима пришел в себя мгновенно. Он отстранился и покраснел. Девушка была явно не из стеснительных.

– Пойдем в дом, пока ты не околела.

Дмитрий достал старое стеганое одеяло. Подошел к Вере и накинул его ей на плечи.

– Пойдем.

В доме он налил ей выпить. От водки она отказалась. Дима достал пиво, дал своей новой знакомой одну банку и сел рядом.

Вера отпила пива и посмотрела Дмитрию в глаза.

– У тебя уютненько здесь, – сказала девушка. – Давно я здесь не была.

– А как ты оказалась в сарае? – подбирая каждое слово, спросил Дима.

Она молчала. Пила пиво и смотрела телевизор.

– Ты меня слышишь? Как ты попала туда?

Вера поставила банку на пол и скинула одеяло. Ее груди колыхнулись. Диме уже было наплевать, как она оказалась здесь. Девушка расстегнула его ремень. Дима думал, что она очень кстати оказалась здесь. Вера сняла с него брюки. Член предательски, словно чертик из табакерки, выпрыгнул из ширинки. И наплевать, откуда она взялась. Из подвала, из другой деревни или планеты – наплевать.

* * *

Дима проснулся сразу и окончательно. Сердце билось, словно он пробежал три километра. Кошмар, который ему снился, забылся, не оставив и тени воспоминаний. Он лежал и прислушивался. Ему показалось, что он проснулся от какого-то постороннего звука. Возможно, от стука в дверь или падения какого-то предмета. Но вокруг было настолько тихо, что могло показаться, будто в уши вставлены беруши.

Дима перегнулся через край дивана и посмотрел на часы, стоящие на полу. Час ночи. Он осмотрелся. Вера ушла. Наверное. Он совершенно этого не помнил. Окажись сейчас, что ее и не было вовсе, он не удивится. Тишина больно давила на уши. Ему захотелось включить телевизор. Дмитрий встал, и тут в мертвой тишине он услышал едва уловимое колебание воздуха, какой-то рокот, напоминающий что-то до боли знакомое. Возможно, холодильник, но только если он стал ездить по комнате. Звук нарастал, приближался, становился громче, и наконец Дима понял, что это – шум двигателя. Машина это или, может быть, бензогенератор, он не знал.

Невероятно. Но откуда здесь в час ночи взяться машине, а уж тем более генератору? В ночной тишине громко хрустнул гравий, когда машина подкатила к калитке. Теперь Дима не сомневался: это была машина.

Низкое урчание уже больше походило на звуки, вырывающиеся из утробы дикого зверя. Он попытался представить себе что-то жуткое и огромное. Но ничего не выходило. Единственное, что пришло ему в голову, была ластящаяся кошка, чье утробное урчание отдавалось вибрацией в руке. Дима даже чувствовал, что этот вибрирующий ровный звук начинает действовать как успокоительное. Мерный ритм убаюкивал, и у Сысоева не было сил ему сопротивляться. Веки налились свинцом, и словно покрывала опустились на глаза. Голова стала пудовой, и Дима провалился в сон, продолжая слышать утробное урчание не то кошки, не то автомобильного двигателя.

* * *

Дима медленно открыл дверь и выглянул во двор. Ни машин, ни генераторов, ни тем более самоходных холодильников там не было. Сысоев помялся на крыльце. Потом глянул на дверь пристройки. Так, вскользь. Но ему показалось, что дверь приоткрыта. Дима бесшумно подошел и заглянул в щель. Комната была точной копией той, в которой разместился он. Ну, или почти точной. В щель он пока видел только стол. Круглый стол с четырьмя стульями.

Дима толкнул дверь и зажмурился. Он был готов к душераздирающему скрипу несмазанных петель. Но дверь распахнулась беззвучно, будто с наступлением темноты в этой деревне кто-то выключал звук. Дима переступил с ноги на ногу, не решаясь войти. Сделал один шаг, потом второй. Так и есть. Это была его комната, с одной лишь разницей: здесь было чисто, как будто в ней жила женщина. А вот и вторая разница. Вера спала на диване. Покрывало упало, ночная рубаха задралась, обнажив низ живота.

Дима подошел ближе. Девушка спала. Он тихо сел рядом и провел ладонью по аккуратно подстриженному лобку. Вера застонала во сне и раздвинула ноги. Медленно, томно. Он положил руку между ног. Девушка раздвинула их еще шире. Дима больше не смог себя сдерживать. Он стянул с себя трусы, залез на Веру и вошел во влажную щель. Девушка тут же проснулась и попыталась скинуть его. Но Сысоев был серьезно настроен закончить начатое. Он схватил ее за руки и задвигался интенсивней. Вера не кричала. Она молча смотрела ему в глаза. Дима отвернулся. Она не сопротивлялась. Она, черт бы ее побрал, смотрела на него и, как показалось Диме, двигала бедрами навстречу ему. Он отпустил ее и схватил за грудь. Запутался в ночной рубашке и разорвал ее.

Дима кончил и хрипло выдохнул, как загнанный жеребец. Встал, натянул трусы. Он не знал, что сказать. Отводил глаза, словно застенчивый ребенок. Просто уйти он не мог, но и оставаться здесь, в этой мертвой тишине, он не хотел. Надо что-то сказать. Иначе…

Отступив на шаг, он бросил взгляд на Веру. Она даже не попыталась прикрыть себя. Сорочка была на ней задрана и бугрилась на груди. Одна большая грудь обнажена. Ноги были все еще раскинуты.

– Прости, – вдруг сказал он. Так невинно, будто наступил в автобусе ей на ногу.

По выражению ее лица он понял, что она его не простит. Никогда. Более того, это не закончится обидой на него. Она его посадит. Черт! Он схватился за голову. И только сейчас понял, что у него в руке нож. Откуда он, ему было наплевать. Он был его спасением.

– Если не хочешь, чтобы тебя отымели в камере так же, как ты ее только что, – убей ее.

Голос был очень знакомым. Очень. Но он и без чьих-либо нравоучений знал, что ему делать.

Дмитрий подумал, что Вера закричит, побежит от него или наконец-то начнет сопротивление, но, когда он пошел в ее сторону, она продолжала лежать все так же, будто была готова отдаться ему еще раз. Но Дима знал, что это обман. Она хочет его обмануть. Предать, поступить с ним так, как поступают все шлюхи. Нет! Теперь он не доверится никому.

Он залез на нее и приставил лезвие к горлу. Она вздохнула, обнаженная грудь колыхнулась. Дима подумал изнасиловать ее еще раз, но отмахнулся. Он не хотел секса, даже взятого силой, от того, кто его предал, от того, кто хочет его обмануть.

– Долго ты с ней возиться будешь?

Он почти узнал голос.

Дима поднял нож как можно выше, чтобы с одного раза проткнуть грудную клетку и ее черное сердце. Вера смотрела на него с ненавистью. Почти так же, как его жена в день, когда ушла из его жизни навсегда.

Он был разочарован. Вера оказалась таким же предателем. Злость переполняла его. Она все испортила. Она оказалась такой же шлюхой, как его жена.

Он с силой опустил нож.

* * *

Дима проснулся от стука в дверь. По телевизору шли ночные новости. Сысоев встал и пошел к выходу. Стук возобновился.

Когда он открыл дверь, через порог ввалился милиционер. Тот самый участковый из магазина.

– Почему не открывал так долго? – Он был пьян.

– Я сплю, – грубо ответил Дмитрий.

– Спишь? Я же сказал, что зайду.

– Но не в… – Он глянул на часы. – Но не в час же ночи.

– Мне что, за ордером съездить? – деловито спросил участковый.

– Зачем? – Дима едва сдержал улыбку. – Проходите так.

Дмитрий понял, что не отделается от милиционера, и пропустил его в дом.

– Вот и чудненько. Я же должен знать, кто у меня на участке нарушает.

– Наверное, – пожал плечами Сысоев и прошел за участковым.

– Все-таки нарушаем, – проговорил милиционер и показал на початую бутылку водки.

– Я у себя дома.

– Твой дом на моем участке. – Милиционер нахмурился, но, обрадованный тем, что Дмитрий присмирел, произнес: – Ладно тебе. Я ж по-свойски. Давай стаканы. Выпьем.

– Это же нарушение. На вашем участке.

– Ты тут поязви мне еще! Нарушение – это когда бесконтрольное распитие происходит. А когда под моим пристальным… Давай стаканы.

Дмитрий взял со стола два граненых стакана и пошел к незваному гостю.

– Что-то ты завозился. Ничего не скрываешь? Наркотики, оружие?

Дима вспомнил такое реальное убийство девушки. И такой реальный секс. Но это был сон. Кошмарный сон. А если нет? Тогда этот шнырь вовремя.

– Мы пить будем?

«Как он мне надоел! – подумал Дима и сел на диван. – Похоже, его больше интересует алкоголь».

– Под пристальным взглядом, – улыбнулся участковый.

Новости закончились. Начался фильм о вампирах. Дима не мог уловить суть кинофильма. Петр Станиславович, так представился милиционер, не давал сосредоточиться. Алкоголь снова начал затуманивать разум, и убийство девушки, и тем более секс с ней уже не казались такими реальными.

– Ладно, вижу, что ты здесь не нарушаешь. Пойду я, но знай – я всегда за всеми слежу.

Милиционер встал и пошел к выходу. Дмитрий за ним. На пороге Петр Станиславович остановился и шумно втянул воздух носом.

– Чувствуешь?

Дима мотнул головой. Ему снова захотелось рассказать о появлении соседки и возможном убийстве ее.

«Не дури! – одернул он себя. – Ты собрался рассказать ему сон?»

– Сухо. Дождя, сказали, еще неделю не будет. Ну, пока. – Милиционер пошатнулся и спустился с крыльца.

– Постой, а разве вечером не было дождя?

Участковый обернулся. На его лице читалось изумление.

– Все-таки наркотики. Димон, перестань принимать дурь! – развернулся и пошел к калитке.

И только когда милиционер скрылся из вида, Дима посмотрел на соседскую дверь. Он потоптался на месте и уже собирался подойти к ней, когда услышал смех девушки. Машина, хрустя гравием, отъехала. Вера вошла через калитку и замерла, увидев Диму.

– Не спится? – Девушка улыбнулась и подошла к пристройке. Открыла дверь и посмотрела на Сысоева: – Зайдешь?

Дима тут же замотал головой, будто она предложила ему убить себя.

– Ну, как знаешь, – улыбнулась Вера. – Ниче так трусики-то.

Дверь хлопнула. Дима вздрогнул и посмотрел вниз. Он стоял в семейных трусах. А это значило, что и пил он с участковым тоже в трусах. Сысоев покраснел и забежал в дом, пока еще не показал свое нижнее белье всей деревне.

* * *

Дмитрий проснулся от боли в правой руке. Он почти ее не чувствовал. Дима повернулся. Рядом лежала обнаженная Вера.

Черт, черт, черт! Главное, хоть живая.

Дима аккуратно вынул руку из-под головы Веры и встал с дивана. Прошел к холодильнику и достал бутылку «Ячменного». Вкуснее пива он не пил никогда. Повернулся. Чудо-пиво. На диване никого не было. Бутылку он допил в несколько глотков с небольшим сожалением, что это не водка. За день, проведенный здесь, он очень устал. Чертовски трудно привыкать к чему-нибудь новому в тридцать пять. Эта мертвая тишина напрягала, а непроглядная ночная тьма просто превращала его в ребенка. Дима понял, почему не может здесь писать. Из-за тишины. В московской квартире, несмотря на пластиковые окна, было всегда шумно. Из соседних квартир доносились всевозможные звуки. Его отделяли от людей тонкие перегородки. Здесь его отделяло от ближайших соседей метров двадцать как минимум. Двадцать метров тишины.

«А как же Вера?»

Ах да, Вера! Она почему-то предпочитает сниться ему в кошмарах. А днем от нее шума не больше, чем от мышей в стенах. Если она и двигалась, то очень бесшумно. Дима подошел к стене, разделяющей два жилища, и прислушался. Ему показалось, что он услышал стон. Точно такой же, как во сне. Сысоев облизнул пересохшие губы и пригнулся ближе.

– Убей ее!

Дима отпрыгнул. Кто-то сказал это из комнаты девушки.

«Может, ее убивают?»

Он, не раздумывая, побежал к пристройке.

Дверь оказалась открытой. Почти так же, как в его кошмарном сне. Дима толкнул ее и переступил порог. На двери сходство и закончилось. Комната была полной противоположностью и его, и той, из сна. Она была раза в два меньше. Она была крохотной. Если бы в центре стоял стол, как у него, то Вере спать пришлось бы на нем. Поэтому здесь было все по-другому. Односпальная кровать, застеленная покрывалом с оленями, стояла у противоположной стены. У изголовья стоял стол-тумба, а на нем небольшой радиоприемник. Маленький холодильник стоял слева, сразу у двери. Дима усмехнулся. Таких маленьких он еще не видел. Он даже подумал, что если в холодильник поставить радиоприемник, то дверца не закроется. Дима еще раз осмотрел помещение, заглянул за дверь. Теперь он видел, что у нее нет не только газа, но и водопровода.

– Все-таки решил зайти? – спросила Вера и протиснулась между ним и дверью.

– Я это…

– Только я сейчас ухожу, – сказала девушка, не дав договорить Диме. – Давай в другой раз, ага? – Вера склонила голову и начала вытирать волосы.

Дима еще потоптался и уже развернулся, чтобы уйти, когда услышал:

– Слушай, а я тебе говорила, что у тебя прикольные трусы?

Сысоев понял, что опять выперся в нижнем белье, и, чтобы девушка не видела его зарумянившиеся щеки, скрылся за дверью.

Глава 3

Смех и музыка за стеной не давали сосредоточиться. Дима закрыл ноутбук и пошел к двери. Вера, конечно, симпатичная девушка, но ему надо работать. И будь она хоть королевой, он собирался попросить ее вести себя тише.

«Даже если между нами что-то было? Даже, черт возьми, если я на ней обещал жениться!»

Он занес руку для стука и прислушался. Голоса. Дима услышал голоса. Один точно принадлежал Вере, второй, с легким акцентом, тоже показался ему знакомым. Аслан? Да ну, что ему здесь делать? Дима мотнул головой и постучался. Голоса стихли. Кто-то прошлепал к двери, и она открылась. Вера все еще улыбалась.

– Привет, Дима, – поздоровалась девушка. – Войдешь?

Сысоев пытался через ее плечо разглядеть гостя, но его взгляд скользнул по розовой футболке. Вера была без бюстгальтера, соски сексуально торчали и привлекали к себе внимание.

– Заходи, – предложила девушка и поправила футболку.

– Нет, Вера, мне работать надо. Собственно, поэтому я и зашел. – Дима снова посмотрел через плечо девушки. – Ты не могла бы сделать музыку потише?

– Всего-то? – улыбнулась Вера.

– Да. Я думаю, этого будет достаточно, – развел руками Дмитрий и тоже улыбнулся.

– Хорошо. – Девушка пожала плечами и закрыла дверь перед носом Сысоева.

«Либо у нас с ней ничего не было, либо ей не понравилось то, что было». Еще бы! Он был пьян до беспамятства.

Дима вернулся в свою половину дома. Голоса какое-то время доносились из-за стены, потом все стихло. Дмитрий встал из-за стола и прислушался. Гробовая тишина. Он подошел к стене, помедлил, но потом, сообразив, что его все равно никто не видит, приложил ухо к выцветшим обоям. Вроде бы какое-то движение было, но могло и показаться. Удар в стену заставил его отпрыгнуть. Еще один удар, еще. Это было похоже… Когда Вера застонала, он понял, на что это похоже.

Дима сплюнул и вернулся к ноутбуку. Вера кричала, как шлюха, кровать (или стол?) билась о стену. «Сука! Я же просил!» А что ты просил? Сделать тише музыку. Музыки нет. Даже если бы она была, визг этой шлюхи заглушил бы ее.

Сысоев встал и пошел к холодильнику. Как можно работать при таких воплях? Дима взял банку пива и вернулся к столу. Стоны стали чаще, удары в стену тоже. Дима боялся, что оргазм может настигнуть соседку на его половине дома под грохот обрушившейся стены.

– Ой, мамочка! – вскрикнула девушка, и все стихло.

«Нимфоманка, бляха! Нет, если бы у меня с ней что-нибудь было, я бы не забыл».

* * *

Дима допивал вторую банку пива, когда дверь соседки хлопнула. Пошла подышать воздухом. После такого визга в легких, надо полагать, его не осталось. Дима глотнул пива. Почему-то вспомнились торчащие соски Веры. И сегодня, и вчера в сарае. Тогда вообще шоу «Мокрые майки» было. Мокрая от дождя футболка облепила тело так, что ему сначала показалось, что она голая. Удивительно, что после этого у них не было секса. Или был?

Нет, работать сегодня он не сможет. Желание напиться усилилось трехкратно. Пиво больше не лезло, хотелось чего-нибудь покрепче. Дима переоделся и уже собирался выйти в магазин, когда в дверь постучали.

Он очень боялся, что это Вера. Почему? Он и сам не знал. Возможно, он был слишком дальновидным и никого не хотел впускать в свою жизнь, чтобы вновь не оказаться обманутым. Дима хотел затаиться и никого не пускать. Но потом вспомнил, что собирался в магазин. Так что незамеченным остаться не получится. Дима подошел к двери и открыл ее. На пороге стояла Вера.

– Привет, – улыбнулась девушка.

– Давно не виделись, – пошутил Сысоев.

– В гости пустишь?

Дима пожал плечами, обернулся, чтобы посмотреть на обстановку холостяцкого жилища, и сказал:

– Почему бы и нет?

– У меня завалялась бутылочка, – сказала Вера и показала бутылку вина.

Они сели на диване напротив телевизора. Закусить у него ничего не было, кроме пачки замороженных «Тураковских пельменей». К вину самое оно.

– Только у меня ничего нет, – робко сказал Сысоев.

– Да ладно тебе! Я же не грабить тебя пришла. Стаканы давай.

Дима засуетился, забегал по комнате, будто его застали родители за просмотром порносайтов. Стаканы оказались там, где и должны были быть. На кухне. Он схватил их и вернулся в комнату. Вера открыла бутылку и включила телевизор. Дмитрий присел рядом. По первому шли шестичасовые новости.

Сысоев осмотрел себя. Что-то часто он перед Верой в трусах за последние сутки выныривает. Нет, все было на месте. Джинсы с застегнутой ширинкой и льняная белая рубаха. Вера улыбнулась и налила в стаканы.

– Ну, за что выпьем?

Дима взял свой стакан и посмотрел на девушку. Она красивая. Даже очень. Именно такие красивые и предают, одернул он себя и отвернулся.

– Давай за верность, – вдруг предложил он. – За преданность и верность.

Дима уже предвидел вопрос о своей принадлежности к крупнорогатому скоту, но Вера его приятно удивила. Она поднесла свой стакан к его и произнесла:

– За верность.

Вера ему нравилась все больше и больше, и дело здесь было даже не в спиртном. Она не спросила о причине произнесенного им тоста, она вообще ничего не спрашивала, будто знала его всю свою жизнь. Надо признать, что Дима начал чувствовать к ней то же самое. Будто он здесь жил, по крайней мере, эти последние два года. Каждый день встречался с ней, они выпивали вина и смотрели телевизор. Он очень хотел, чтобы так оно и было, чтобы не было этих двух запойных лет, чтобы не было воспоминаний о предательстве. Он очень хотел возвращаться домой (пусть даже в такую лачугу, как эта), где его ждет верная, надежная жена. Почему бы Вере не стать ею?

«Вот это тебя понесло! Остановись! Ты же знаешь ее чуть меньше суток».

Это верно. Но у Димы все-таки было такое впечатление, что он знает ее очень давно. Поэтому, когда она засобиралась уходить, ему стало грустно. Нестерпимо грустно, как подростку при расставании после первого свидания.

Он проводил ее до двери. Вера мило улыбнулась:

– Ну, пока.

– Пока.

– Если что, я рядом. – Девушка показала на свою дверь.

– Ага.

– Все, я пошла. – Она поцеловала его в щеку и пошла к своей двери.

Дима понял, что если сейчас не выпьет, то завоет.

* * *

Он все еще хотел выпить. От вина остался какой-то привкус – неприятный и приторный. Дима посмотрел на пустую бутылку. Он пил такое, когда был в Абхазии. С Леной. Он впервые назвал ее по имени. Впервые с тех пор, когда узнал, что их семье конец. Вино – дерьмо. Может, она и там гуляла? Что ее не устраивало? Что? У него были деньги. У них были деньги. Всё для нее. Машина, драгоценности, отдых за границей. Всё!

Дима встал и вышел из дома. Он знал, куда можно было пойти, хоть и не хотелось встречаться с местными битниками и участковым. Время было что-то около восьми, так что в местный супермаркет он как раз поспевал. До магазина, то есть до центра села, было около полутора километров. Дима прошел по мосту над каким-то болотцем. Возможно, эта заводь, поросшая ряской и камышом, когда-то была речкой. Он остановился и перегнулся через перила. Где-то в камышах квакнула лягушка, по черной глади пробежала водомерка. Даже в болоте есть жизнь.

Сысоев улыбнулся и пошел дальше. Жизнь была везде. Только внутри себя Дима чувствовал какую-то омертвевшую корку, образовавшуюся еще два года назад. Но сегодня при разговоре с Верой он понял, что эта корка начала отшелушиваться, обнажая живые чувства. Дима не верил в любовь с первого взгляда, тем более в тридцать пять, но его влекло к девушке, живущей по соседству.

Дмитрий отбросил эти мысли и ускорил шаг. У магазина сидели все те же персонажи. Эти двое напрягали не только его. Молодой человек шел к магазину от остановки напротив церкви, но, когда увидел стражей у входа в магазин, развернулся и пошел в обратном направлении. Тот, что в спортивном костюме, свистнул, а потом окликнул убегающего.

– Вот сука, опять соскочил! – возмутился второй.

– О-о-о, – спортсмен заметил Дмитрия, – писатель-фантаст канает.

Дима прошел мимо хулиганов и открыл дверь. Колокольчики звякнули.

– Совсем охренели эти городские. Здороваться не учили?!

– Оставь ты его. Стасыч сказал же не трогать.

Дима только у прилавка понял, кто такой Стасыч. Петр Станиславович однозначно имел вес среди местных, и не только как представитель власти.

– Здравствуйте… – протянул продавец.

– Привет, – ответил Дима и только теперь заметил, что перед ним не вчерашний розовощекий юнец.

– Чего желаете?

Дима отметил, что сегодняшний был точной копией юнца. Разве что весил килограммов на двадцать больше и постарше лет на двадцать. Отец, решил Сысоев.

– А где паренек?

– Никитка? Это сынок мой. Средний. У меня их трое.

Сколько ненужной информации, но Диме было приятно разговаривать с этим незнакомым человеком, чего нельзя сказать о представителе власти Стасыче и двух гопниках на улице.

– Сашка, Никитка и Наташенька. Она совсем кроха. Ей пять.

Дима вежливо улыбнулся, хотя ему было наплевать, сколько кому лет.

– Ой, что-то заболтал я вас! – Продавец как-то по-женски махнул рукой. Нет, не по-женски, по-пидорски. Но тем не менее Сысоев не поменял своего мнения о нем. Он ему нравился. Приветливый, добродушный человек, неспособный и комара обидеть. Но Дима очень хотел выпить.

– Вы так и не сказали, чего хотите.

«Да ну? Скажешь тут».

– Бутылку водки и шесть «Ячменного».

– «Жигулевского» не хотите? Свеженькое.

– Давайте. Три «Ячменного» и три «Жигулевского».

Продавец молча (это было удивительно) складывал все в пакет. Повернулся и поставил сумку на прилавок.

– Пожалуйста. Извините, я так и не представился. Семен Макарович.

Краснощекий протянул пухлую ладошку с толстыми и короткими пальцами-сардельками. При всей симпатии к Семену Макаровичу, Диме почему-то не хотелось жать его руку. Он был уверен, что она влажная, как губка в раковине.

– Дмитрий, – ответил Сысоев и все-таки ответил на рукопожатие. Нет, не губка в раковине. Скорее, чайный гриб в трехлитровой банке. С такой ладонью крепкого рукопожатия не может быть по определению.

– Очень приятно! – Продавец, казалось, обрадовался еще больше.

– Сколько с меня? – спросил Дмитрий.

– Триста девяносто.

Сысоев достал кошелек и вынул пятисотрублевую купюру.

– Дима, если хотите, можете под запись, – не спешил принимать деньги продавец. – У меня есть тетрадочка, – будто это все объясняло, сказал он.

– Нет, спасибо, – сказал Дима и положил купюру на тарелочку для мелочи. – Но я буду иметь в виду, – улыбнулся он и принял сдачу.

* * *

Дима вышел на улицу. Местная гопота разошлась. Наверное, нашли жертву. Никчемные люди. Только выпить…

«А ты-то чем лучше?»

«Я писатель! Писатель с именем!»

«А ты не задумывался о том, что тот, в спортивном костюме, мог быть спортсменом с именем? До того как спиться? А второй – поэт-песенник. Возможно, ты слышал его песни. До того как…»

«В том-то и дело. У меня имя до сих пор, а у них «до того как».

– Черт!

Он все понял. Он как раз и нес в собственных руках то, что превратит его имя в пустой звук. Дима остановился на мосту. Посмотрел в черное зеркало и уже собирался бросить пакет в жижу, когда понял, что это ничего не даст. Все бесполезно. Либо ты добился чего-то в жизни, либо нет. И пара стаканчиков пива не сможет выбить из седла того, кто крепко там сидит. А Дима решил, что сидит крепко. Настолько крепко, что артиллерия в пакете его даже и не пошевелит.

«У меня никогда не будет «до того как». Никогда».

Дима прошел в калитку и посмотрел на пристройку. Тоненькая полоска света под дверью комнаты Веры приглашала его. Он уже направился к ней, но его остановили странные звуки. Как будто что-то раскачивалось и билось о стену. Когда девушка шумно выдохнула «Еще», он понял, что это за качели. Сука трахалась, как кошка.

Дима открыл дверь, вошел и демонстративно хлопнул ею. А ведь она ему понравилась. Он думал, что они смогут быть вместе и она никогда его не предаст. Вот оно где, болото! Не там, под мостом, а прямо здесь. Его жизнь дерьмовое болото, пахнущее тиной и гнилью. Дима поставил пакет на стол, мало заботясь о целостности содержимого, и пошел к телевизору. Включил и, чтобы заглушить ор потаскушки из соседней комнаты, сделал звук громче. Комики на экране веселили народ. Диме было не до веселья. Он снова чувствовал себя обманутым. Он наливал и пил, наливал и пил. Несмотря на громкие звуки из телевизора, ему казалось, что все равно слышит стоны Веры. Будто она специально доводила его.

– Да! Еще! Давай!

Даже скрип кровати стал громче. Он не выдержал. Схватил бутылку и стаканчик и выбежал из дома. Убежище от блядства и предательства Дима нашел сразу же. Он направился в сарай. Почему-то он думал, что там ему будет лучше. Еще бы, он не будет слышать визг этой нимфоманки.

Дима открыл дверь и, нащупав выключатель, вдавил клавишу. Свет зажегся сразу же, но не по центру, как это принято в большинстве комнат. Лампочка свисала с балки в правом углу над пластмассовой этажеркой. Дима подошел, взял за провод и перенес светильник в центр. Только когда лампа осветила пространство вокруг него, он понял, что стоит на двери. Не на люке, а на двери, мать ее, в полу!

Дима шумно сглотнул. Он не знал, что ему делать. Убежать или заглянуть туда, куда она все-таки ведет. Бред! Ему не нравились подобные игры. Он сразу же (почти сразу же) понял, что над ним издевается Вера. Еще вчера никакой двери здесь не было. Это точно Вера. Сама она приволокла дверь или с любовником, ему было наплевать. Она прочитала название романа, когда они пили, и решила, что так будет веселее.

Сысоев сошел с двери, присел и, не раздумывая, дернул за ручку. Петли жалобно застонали. Он долго не мог сообразить, на что смотрит. Сначала это был черный прямоугольник, только потом он увидел лестницу, уходящую во тьму.

* * *

Дима сидел на земляном полу и переводил взгляд с бутылки на верстаке на лестницу, ведущую во тьму. Что здесь произошло?! Не мог здесь появиться подвал за ночь. Не мог. Даже если и нашелся придурок, выкопавший его, то почему бы ему просто не поставить люк 80 на 80. Зачем надо было устанавливать дверь в полу?

Дима встал и, не поворачиваясь спиной к двери, попятился к верстаку. Он отвернулся от темного проема, только когда наливал водку. Он едва не выронил стакан. Дверь снова была закрыта. Дима выпил налитое и подошел к ней. Выдохнул и дернул за ручку. Кроме земляного пола, там ничего не было. Дмитрий провел рукой по сырой земле. Потыкал ее пальцем, ударил ладонью. Он искал, в чем здесь подвох, но так и не нашел. Дима поднял дверь и поставил ее вертикально. Потом подумал и отнес в дальний угол, за этажерку. Вернулся к месту иллюзорного подвала и нерешительно шагнул в очерченный прямоугольник. Провала не произошло. Ни во времени, ни под землю Дима не провалился.

Это могло быть только белой горячкой. Ничем иным. И Вера здесь ни при чем. Возможно, это как раз тот момент, та граница, когда про человека говорят: «До того как». Только что ты переступил порог, и дверь захлопнулась. Бейся – не бейся, ты теперь бывший писатель-фантаст, бывший спаситель русского хоррора, зато настоящий алкаш.

– Нет, – прошептал он. – Нет! Я так не хочу! – закричал Дима и проснулся.

Он осмотрелся. Тусклая лампочка висела прямо над ним, а он сидел в глубоком проваленном кресле. На этажерке стояла пустая бутылка. Напился и заснул. Дима вспомнил о двери. Ни за этажеркой, куда он ее поставил, ни на полу ее не было. Не было! Ее могло вообще не быть. Не быть!

Дима встал, покачнулся и пошел к выходу. Взгляд зацепился за черный прямоугольник напротив верстака. Ему стало не по себе. Значит, все это было. Это ему не приснилось, это происходит с ним и сейчас. От осознания этого Диму передернуло. Он медленно обошел черный контур и стремглав бросился к выходу. Уже у себя в комнате, сидя с бутылкой пива в руке, Дима понял, что это усталость. Его мозг не работал в таком режиме два года. Алкоголь, усталость и броское название будущего романа сыграли с ним злую шутку.

Он отпил пива. Нервы начали успокаиваться. Причина ему известна. Это уже хорошо. Оставалось только засунуть эти самые причины поглубже, чтоб они больше не смогли навредить ему. Дима отставил бутылку и улегся на диван прямо в одежде. Он найдет выход. Обязательно.

Его сморил сон. Глаза закрылись.

Дверь – это не только вход. Это еще и выход. Даже если долбаная дверь находится в полу, подумал он, перед тем как заснуть.

* * *

Дима проснулся от звука лязгающего металла. Спросонок он даже не сразу понял, в чем дело. Перед глазами еще вертелись картины эротического сна. Ему снилась жена. Она была обнажена и лежала на полу их квартиры. Лена увидела его и помахала ему рукой. Дима скинул с себя одежду и уже собирался пристроиться к жене, раскинувшейся на каком-то меховом ковре, когда раздался этот лязг.

Звук повторился. Только теперь он был протяжней, будто великан рвал с жутким скрежетом металлический лист.

Когда что-то грохнуло, Дима узнал все эти звуки. Это звуки аварии. Автокатастрофа. Дима подскочил, соображая, где находится. Комната в деревенском доме, наполненная черными тенями. Он никак не мог привыкнуть к мертвой тишине и кромешной тьме. Но, несмотря на это, он успокоился. Находиться в темной комнате лучше, чем в искореженной машине. Он вздохнул и посмотрел на часы. Господи, час ночи! Он спал от силы часа два.

Звуки больше не повторялись. Еще бы! Что может происходить после аварии? «Скорые», милиция… Много шума. Сейчас же было тихо. Мертвая тишина. А что, если здесь, в этой глуши, некому произвести много шума? Стасыч спит и видит сны. Так что… Люди в машине могут быть еще живыми. Они сидят и не могут пошевелиться. Боль и паника. Искореженный металл разрезает плоть при каждом движении. Им плохо. Тому, кто выжил, очень плохо.

Дима увидел картинки. Яркие кровавые картинки из своего детства. Он видит мужскую голову. Она раздроблена в кашу. Но он знает, что это отец. Дима зажат между креслами. Он не может ни пошевелиться, ни крикнуть. Он просто плачет. Дима протягивает руку, чтобы дотронуться до папы, чтобы привлечь его внимание, чтобы… Он касается месива, каши из волос, мяса и костей. Папе, наверное, больно, потому что он стонет. Голова отваливается и падает куда-то в битые стекла, на пассажирское кресло. Дима наконец-то выдавливает вопль из себя. Он кричит протяжно и громко. Так громко, что у него закладывает уши. Сквозь собственный крик он слышит вой сирен. Поэтому… да, поэтому, словно передав эстафету, он замолкает. Дима вновь пытается выбраться, но стон… чей-то стон заставляет его замереть. Замереть от страха. Ведь папа уже не мог стонать. Или мог? Он медленно поворачивает голову и видит месиво с длинными осветленными волосами. Волосы тоже все в крови, и он почему-то думает о том, что их не помешало бы помыть, а не о том, откуда она здесь взялась. Здесь, в его машине, в его детстве, в его долбаной аварии. Откуда?! Лена умирает. Под кровавыми сосульками-волосами что-то шевелится. Дима пытается разобрать, что там шевелится под кровавой маской, и, только когда пригибается к ней вплотную, понимает, что это выбитый глаз подергивается на нервных окончаниях.

Сысоев вскочил и, едва сдерживая крик, побежал к двери. Правую ногу свело, Дима упал на колено и только сейчас сообразил, что находится в деревенском доме. Он поднялся, потирая ногу. Проковылял к двери. Дима не мог понять, что это было. Сон во сне или смесь воспоминаний, сна и каких-то реальных звуков. Нога болела так, будто ее действительно зажало между сидений в машине. Сон, воспоминания, с этим все понятно, а вот звуки аварии его волновали по-настоящему.

Он, прихрамывая, выбежал на крыльцо. Всмотрелся в темноту за калиткой. Вроде бы было все спокойно. Но это могло только так казаться. Пока машина не взорвалась, все будет тихо. Пока он не вытащит, кого сможет. Его тогда смогли, и он кого-нибудь сможет. Пока он не вызовет «Скорую» и полицию, все будет тихо.

Боль в ноге прошла. За калитку он уже выбежал, но на дороге напротив дома ни аварий, ни вообще машин не было. Дима вышел на асфальт, прошелся на север, вернулся назад. Несмотря на то что дорога была асфальтированной, по ней мало кто ездил, тем более со скоростью, опасной для жизни. То есть авария с искореженным металлом, с жертвами, взрывами и оторванными головами здесь была невозможна. Все-таки сон? Кошмар.

Дима вздохнул и пошел к калитке. Впервые за столько лет ему приснилась гибель отца и… Он вспомнил. Какого черта там делала эта тварь?! Она подыхала. Подыхала, как он это себе представлял не раз. Он хотел подкараулить ее и изрезать лицо ножом, а еще лучше облить кислотой. Чтоб ее бесстыжие глаза вывалились и дергались в конвульсиях, как крысы в капкане. Он просто хотел, но не больше. На большее его бы и не хватило. Теперь он даже думал, что именно это и стало одной из причин ее ухода. Его хватало только на то, чтобы выплеснуть весь негатив на бумагу, заплести в сюжет свои житейские обиды. Он долго фантазировал, как изуродует ее, вот она и приснилась ему во всей красе.

Дима подошел к крыльцу. Что-то насторожило его, заставило остановиться. Что-то незначительное. Скрип или шелест клеенки на ветру. Что бы это ни было, это происходило в сарае. Он медленно направился к двери. Дима очень жалел, что не прихватил ничего тяжелого с собой. Он подошел к сараю, попытался разглядеть что-либо в щель, но она была слишком мала и поэтому была просто черной полосой. Дима медленно потянул дверь на себя. Внутри все напряглось, сжалось в маленькую точку. Он чувствовал себя пятилетним пацаном в темной комнате перед долбаным чуланом, кишащим монстрами. Он знал, что, выскочи сейчас оттуда кто-нибудь, маленькая точка внутри взорвется и повредит мозг. Как пить дать, повредит. И будет он до конца жизни крутить дули голубям, как говорила бабушка. Хорошо, если так, а то ведь может и мочиться под себя при каждом шорохе.

За размышлениями о голубях, дулях и собственном сумасшествии он совсем забыл о монстрах. Дима стоял на пороге сарая и смотрел на открытую дверь в полу.

«Она все-таки есть», – подумал он.

Странные звуки доносились из черного прямоугольника. Дима подошел ближе. Лестница убегала вниз и пряталась в темноте. Что там еще пряталось, кроме лестницы, оставалось догадываться. Дима, конечно же, хотел проверить, кто там, но только днем и при свете хотя бы фонаря. Он на всякий случай осмотрел полки и стеллажи в поисках какого-нибудь осветительного прибора. Сейчас подошла бы даже керосиновая лампа. Хотя Сысоев не был уверен на все сто, что пойдет в логово монстров с этим доисторическим прибором.

На полках, кроме ржавых отверток с отколотыми ручками, пары молотков и топора без топорища ничего не было. Дойдя до правого угла, Дима понял, какой он болван. Лампочка на длинном проводе свисала с гвоздя, вбитого в балку. Он, словно крот, лазил в темноте и, только когда ткнулся носом в нее, понял, как все запущено. Голова действительно плохо работала, но связать это с выпитым он никак не мог. А вот с недопитым запросто. Ему снова захотелось выпить.

Дима взял лампочку и подошел с ней к проему в полу. Подвесил ее на балке над подвалом. Он уже собирался идти к выключателю, когда из черного проема показался чей-то затылок. Человек начал подниматься вверх. Диме показалось это странным. Человек шел задом. И только когда гость из подземелья показался полностью, Сысоев увидел, что у него лицо и задница смотрят в одну сторону.

* * *

Это был Аслан. Голова была вывернута на сто восемьдесят градусов, но, казалось, это не причиняет ему боли. Шея была похожа на выкрученный после стирки пододеяльник, только раз в двадцать толще. Насчет цвета Дима не был уверен, но, возможно, она была синей. Представлял ли он себе подобное? Еще бы! После того как они его избили, он мечтал вывернуть Аслану голову самолично. Но его сдерживало одно обстоятельство. Да нет, не одно. Их было несколько, только вместе они говорили об одном – Сысоев трус. Если он не мог приструнить шлюху жену, то здоровья на крепких парней у него не хватило бы точно.

– Пишут только писуны, – сказал Аслан и улыбнулся.

И тут до Димы дошло, что в таком незавидном положении Аслана побить будет делом пустяковым. Во-первых, он один, а во-вторых, его зад мало чем поможет голове. Дима подошел и со всей силы ударил в улыбающееся лицо. Что-то хрустнуло. Но тварь так и не пошевелилась. Дима ударил еще раз. Снова хруст, только теперь с болью. Он посмотрел на свою руку. Лучевая кость была сломана в двух местах, острый осколок торчал посередине предплечья. Рука тут же опухла. Боль была невыносимой, и Дима заорал.

Несмотря на собственный ор, он просыпался долго и с трудом. Вырвавшись из сна окончательно, он понял, что сидит в глубоком кресле в сарае и рука все еще болит. Одна из полок упала ночью на нее. Ладонь распухла, но переломов, похоже, не было. По крайней мере, открытых.

Дима вылез из кресла, посмотрел туда, где в его сне стоял Аслан с вывинченной головой. Черт! Только из-за вывернутой шеи можно было понять, что это сон. Но он ни черта не понял. Он продолжал спать, даже когда сучья полка врезалась в его руку. Только собственный крик сантиметр за сантиметром вытягивал его из этого гнойного болота кошмарных снов. Сны, похожие на бред. С ним такое было впервые. Проснуться и оказаться во сне. Дважды. Или трижды?

«А ты уверен, что ты сейчас не спишь?»

Он не был уверен. Теперь он ни в чем не был уверен. Дима посмотрел на распухшую руку. Поднял ее и резко опустил на подлокотник. Сначала руку будто сплющило, затем разорвало в клочья.

– Сука-а-а!!!

Он схватился за руку, ожидая, что осколки костей, торчащие, словно шипы дикой розы, вопьются в ладонь. Но предплечье было чистым. Оно пульсировало болью, но было чистым. Дима осмотрел помещение, в котором он проснулся (после такого наверняка). Это был все тот же сарай. Он сидел в кресле, а рядом валялась полка. Теперь можно было не бояться столкнуться с безголовым отцом, изуродованной женой и мордожопым Асланом.

Дима встал, прижал опухшую руку к груди, словно младенца, и пошел к выходу.

* * *

Сысоев перевязал руку. Боль немного утихла. Если бы не последняя его выходка с проверкой на сон, то сейчас бы он чувствовал себя куда как лучше. Но он же легких путей не ищет. Ему даже сны трехэтажные снятся. Дима подошел к окну. Рассвет упрямо наступал, разбавляя тьму светом. Сысоеву нравилось наблюдать за борьбой ночи и дня. Темнота неохотно оставляла свои позиции, но свет всегда выходил победителем. То, что ночью казалось кошмаром, сейчас вспоминалось не более чем неприятный сон.

– Куда ночь, туда и сон, – произнес Дима.

Так его учила мама. Тогда, после гибели папы, после аварии, перевернувшей всю его жизнь, ему снились кошмары. Он вскакивал в холодном поту. Мама подходила и, взяв его за руку, что-то нежно рассказывала. На рассвете она подводила его к окну и говорила:

– Видишь, как ночь убегает от дня?

Он видел. Он действительно видел, как черные тени уползали в щели и трещины.

– Ты хочешь, чтобы плохие сны так же бежали?

Он хотел. Он очень хотел.

– Скажи: куда ночь, туда и сон.

И он говорил. И ему на самом деле становилось лучше.

Теперь-то он знал, что это происходило скорее из-за наступления утра, но тем не менее сейчас эта фраза могла быть нелишней.

– Куда ночь, туда и сон, – проговорил он еще раз и пошел к столу.

С такими делами он не доберется до романа. А работать надо. Тем более что аванс был принят с благодарностью и почему-то уже подходил к концу. Ему обязательно будут нужны деньги, а он предъявил только название «Дверь в полу». Три чертовых слова так врезались в голову, что во сне он представлял реально дверь, ведущую в подвал.

Он открыл ноутбук. По-хорошему сейчас бы искупаться, немного выпить и еще поспать. Но это еще один шаг назад в работе над текстом. Открыл папку с черновиком, потом файл. Дима не верил своим глазам. Кроме Дверь в полу, на белом листе ничего не было. Он хорошо помнил каждое слово, написанное вчера, перед тем как его соседка устроила оргию за стеной. Каждое гребаное слово, приколоченное к листу, испарилось. Еще чуть-чуть, и он к этому привыкнет. А вот как быть с Андреем? Он же давал ему деньги под некоторые обязательства, которые Дима никак не может выполнить. И если уже переданный аванс Куликов может ему и простить, то новые вложения под обещание прекрасного романа ужасов будут вряд ли.

Сысоеву меньше всего хотелось каждый день печатать фактически одно и то же. Новый текст может получиться лучше, но в равной степени он может стать и хуже. Дима сел, выдохнул и напечатал:

Каждому человеку…

Посмотрел. Вроде бы неплохо.

Каждому человеку с ранних лет интересно заглянуть за закрытую дверь…

Глава 4

Дима проработал часов пять. Без отрыва от производства. Однажды он встал, чтобы попить и набрать в стакан воды. Он бы и не остановился, если бы не поврежденная рука. Она пульсировала болью. Удивительно, но есть он не хотел совсем. Похмелья тоже не было. Так что причина остановки была исключительно в уставшей руке.

Дима сохранил файл. Закрыл. Открыл его вновь. Все было на месте. На всякий случай скопировал в «Мои документы», на «Рабочий стол» и на флэш-карту. Потом безопасно извлек флэшку и выключил ноутбук. Все. Вот теперь он почувствовал, что и ему нужен отдых. Возможно, даже с возлияниями внутрь. Даже очень возможно.

Он встал, подошел к телевизору и включил его. Потом пошел к холодильнику. Пока он был полон пива, он не мог не радовать Сысоева. Но сегодня этот предмет мебели немного разочаровал. На полке в дверце стояли три бутылки «Жигулевского». Для начала вполне неплохо, но потом все равно надо будет сходить в местный супермаркет. И, возможно, сегодня Дима не откажется от записи в тетрадку Семена Макаровича. И это произойдет, пожалуй, не из вежливости, а от безысходности. Деньги у него могут появиться, только когда Куликов будет уверен, что Дима не провалит намеченное.

Дима достал бутылку и приложил ко лбу. Мозг работал нехотя. Он лежал в его черепной коробке, словно горячая манная каша в горшке. Жар от каши-мозга обдавал кожу лица. Дима даже подумал, что у него поднялась температура. От прохлады бутылки легче не стало. Каша не остыла. Поэтому следующее решение было единственным правильным. Он открыл бутылку и жадно присосался к ней.

Твои соски…

Он действительно походил на беспомощного младенца, припавшего к бутылочке с соской. Обидно, что это уже заметил друг. И это значило только одно. Алкоголь становился его образом жизни. К черту психологов! Да здравствует алкоголь! Он помогает практически сразу и к тому же дешевле. Год назад или два Андрей буквально силой затащил его к шарлатану-психологу. Если водка бывает самопальная, то и психологи могут никуда не годиться. Купленный диплом и все такое. И шанс нарваться на подделку среди них больше, чем захворать на следующий день от чрезмерного употребления некачественного алкоголя.

Дима допил пиво, отрыгнул и вернулся к холодильнику. Пустую бутылку поставил рядом, открыл дверцу и достал новую. Открыл и отпил. Теперь немного, чтобы насладиться напитком. Каша в голове более или менее начала формироваться в мозг с извилинами и мыслями. Жар тоже отступил, будто он после парилки окунулся в ледяную прорубь. Чувство бодрости, готовности браться за все появилось внезапно, и, пока оно не ушло, Дима пошел к рабочему столу. Пока система загружалась, он допил пиво и поспешил за последней. Вся его готовность работать сошла на нет, когда файла с романом не оказалось ни на «Рабочем столе», ни в «Моих документах». Точнее, файл был, но он был пуст, как и пять часов назад. Диму снова бросило в жар. Он в три глотка допил пиво и вставил флэшку в USB-разъем только для того, чтобы убедиться, что «Дверь в полу» – это единственные слова, которые написаны им со времени приезда сюда.

* * *

В такие моменты ему нужно было общение. К черту психологов! Ему нужен был живой человек, который будет слушать его просто так, не поглядывая на часы с мыслью о деньгах. Ему нужна была Вера.

«Стоп! Тебе точно общение нужно?»

Да, действительно, она привлекала его как приятный собеседник в самую последнюю очередь.

«Вот так-то, дружок. К чертям болтовню! Да здравствует хороший трах!»

От подобных мыслей ему стало стыдно. Нет, с Верой он не сможет разговаривать, чтобы не посмотреть на ее красивую грудь. Тут нужен кто-то… Стасыч? Нет, только не он. Неприятный человек, да еще и при исполнении.

«На моем участке должен быть порядок», – вспомнил Сысоев его гнусавый, будто на носу прикреплена прищепка, голос.

Выбор пал на Семена Макаровича. С этим человеком приятно общаться даже на трезвую голову, а под сто граммов сам бог велел. Дима выключил ноутбук. Он уже на полном серьезе подумывал купить печатную машинку. Но это завтра, а сегодня общение. И непременно с Семеном Макаровичем.

Дима вышел из дома и, не взглянув ни на пристройку, ни на сарай, зашагал к калитке. Ему не давало покоя уже третье исчезновение текста. Вполне возможно наличие какого-то вируса. В том, что найдет здесь приличного мастера, он сомневался. Хотя спросить не мешало бы. А что делать сегодня, например, вечером? Можно начать писать в блокнотиках. Это немного напрягало, но все же. Напрягал последующий процесс перевода текста в электронный вид. Дима всегда считал это двойной работой. Ну, раз надо, значит, надо.

Дима миновал мост. Лягушки поприветствовали его из камыша. Что-то громко плюхнулось в черную жижу, и кваканье только усилилось. В голове начали раздаваться какие-то звуки. Хлопанье дверей, скрежет металла, взрывы, женский смех, а потом и крик. И еще:

Мамочка, еще, давай, еще, ой, мамочка, как хорошо!

Эти стоны грязной женщины заглушали хор лягушек. Дима схватился за голову и побежал к магазину. Хорошо, что у здания не оказалось местных забулдыг, а то бы он не сдержался и сломал нос спортсмену. Он открыл дверь. Со звоном колокольчика шум в голове стих. Дима облегченно вздохнул и подошел к прилавку. Розовощекий малый (Никита, кажется) стоял у одной из полок с банкой кофе.

– Чего желаете?

Эта фраза поразила Дмитрия больше, чем стук дверей в голове. Он мог ждать чего угодно от продавца сельского магазина (обвеса, обсчета, хамства и грубости), но вежливость его просто сбила с толку. Если там, в Москве, Сысоев отмахивался от продавцов-консультантов с искусственными улыбками, как от назойливых мух, то здесь это порадовало его. Он улыбнулся в ответ и спросил:

– А где батька твой?

– Па-а-ап!

Внезапный вскрик пацана ошарашил еще больше, чем проявление вежливости там, где ее не ожидаешь. Но Дима, не переставая глупо улыбаться, смотрел на Никиту.

После третьего «па-а-ап» из подсобки выглянула поношенная копия Никиты.

– Чего тебя прорвало? – спросил не очень доброжелательно папа своего отпрыска, но потом, увидев клиента, расплылся в улыбке.

Сысоеву даже показалось, что щеки мужчины стали багровыми.

– А-а, Дима!

Семен Макарович все-таки вынес свое тело к прилавку и протянул потную ладошку Дмитрию. Сысоев пожал ему руку, едва подавив желание тут же вытереть ее.

– Чем я могу вам помочь, Дима?

– Бутылку водки и…

– И?

Дима не знал, как попросить Семена составить ему компанию.

– Это…

Что с тобой, Сысоев? Ты же писатель! Рассказчик! Вот и расскажи ему, как тебе хреново, что снится всякое дерьмо, что ты перепутал сон с явью и что для того, чтобы прийти в норму, расхерачил руку о подлокотник кресла. Ах да, расскажи ему, что твоя жена блядь и гребаный черновик ежедневно самоустраняется. Тут бутылкой не обойдется.

– Две бутылки и…

Смелее, Дима!

– Семен Макарович, не составите мне компанию?

– А почему бы и нет?

* * *

Они сели в подсобке на почти такую же мебель, как и та, что в зале. Семен принес тарелку с корнишонами и пакет яблочного сока. Дима налил по рюмкам. Руки тряслись. Правая, казалось, не болела, но тряслась сильнее левой. Теперь без бинтов она вроде бы даже стала поменьше.

– Ну, за что выпьем? – спросил Семен.

– Давай за тебя, – предложил Дима, стукнул своей рюмкой о рюмку Семена, к которой тот так и не притронулся, и выпил.

– Видно, дело плохо, – произнес хозяин магазина, взял стопку и пригубил.

Дима закинул в рот огурец размером со стручок гороха. Прожевал и неохотно кивнул:

– Да, не сладко.

– Расскажешь? – участливо спросил Семен.

И Дима понял, что расскажет ему все или почти все.

– Я не знаю, с чего мне начать, – виновато улыбнулся Дмитрий.

– Попробуй сначала, сынок, – ласково, по-отечески, произнес Семен.

Нет, он определенно расскажет ему все.

– Я думаю, началось все в моем детстве, в день, когда я стал взрослым.

* * *

Дима пошатнулся, схватился за прилавок – координация была утеряна с последней рюмкой, выпрямился и улыбнулся. Пьяный взгляд поискал красное лицо собутыльника, но так и не нашел. Поэтому Дима, ни к кому конкретно не обращаясь, произнес:

– Спасибо.

– Не за что, – подал голос хозяин магазина.

Дима не стал упускать такую возможность поймать говорящего в поле зрения. Он едва не выкрикнул: «А, вот ты где!» Снова пошатнулся и ввалился в потные объятия Семена.

– Дима, может, вас проводить? Что-то вы выглядите уставшим.

– Все нормально. Я это… ты… вы… А можно под запись?

– Дима, я же сказал, что вы можете не беспокоиться. Сегодняшняя выпивка за мой счет.

– М-м-м, – Дима растянул в улыбке губы. – Тогда завтра буду платить я.

– Хорошо. Только позвольте вас проводит Никита.

Дима пожал плечами и наконец-то отлепился от Семена.

– Тогда вперед! – Дима махнул рукой и на удивление прямо пошел к двери.

– Никитка, проводи, – сказал Семен Макарович и подал пакет с четырьмя бутылками пива. – Ох, завтра и плохо ему будет!..

Но Диме плохо стало прямо сейчас. Он едва успел добежать до угла магазина, и его вывернуло наизнанку. Несмотря на все заверения знатоков питейного дела, что после рвоты становится лучше, это ни хрена не сработало. Дима с досады ударил в кирпичную стену и взвыл. Он совсем забыл о руке. Боль пульсировала и разливалась до плеча.

– Вам помочь? – к нему подошел Никита.

– Ага, застрели меня, – пробурчал Дима, и тут же его вырвало.

– Чего? – не понял краснощекий. Но ближе подходить не стал, ему самому стало муторно.

Дима выпрямился, прорычал, отер рукавом рот и пошел к мосту. Никита, позвякивая бутылками в пакете, поплелся за ним.

* * *

Он сначала не понял, что его разбудило. Звук? Кошмар? Дима лежал с закрытыми глазами, боясь пошевелиться. В детстве, проснувшись от кошмарного сна, он точно так же лежал, прислушиваясь к тишине. Конечно же, он прислушивался не к самой тишине, а к тому, что она скрывала. А то, что скрывается, не может быть настроено на позитив. Дима ни сейчас, ни тогда не мог себе представить хоть кого-нибудь с букетом или подарком в руке. А вот с огромным мясницким ножом или окровавленными клыками и когтями – запросто.

Сердце успокоилось и четко отбивало ритм. Дима открыл глаза и увидел черный силуэт на фоне окна. Потом черная фигура дернулась и побежала к двери. Дима, несмотря на страх, сковавший его члены, вскочил и на негнущихся ногах побежал следом. Он даже выбежал на крыльцо. Осмотрел двор и понял, что, кроме как в сарай, воришке деться было некуда. В том, что к нему забрался вор, Дима был уверен. Местные узнали, что у них поселился столичный писатель, вот и влезли.

Дима потоптался на месте (это становилось чем-то вроде ритуала), зашел в дом, взял железный совок с длинной ручкой и медленно пошел к сараю. Он не боялся воришек, он боялся двери в полу, а точнее, тех, кто за ней прячется.

Он подошел к двери и заглянул в щель. Чувство дежавю не покидало его ни на минуту. Будто герой «Дня сурка», он переживал все не первый раз. И тут только на пороге сарая с гребаной дверью в полу Дима сообразил. Это чертов сон! Сон, снившийся ему каждую ночь с момента приезда сюда. Надо просыпаться.

Дима переложил совок в левую руку и посмотрел на правую. Она еще не отошла от прошлого пробуждения. Он замахнулся. Что-то его останавливало. Что-то было не так в его сне. Резкий крик заставил его подпрыгнуть и выронить совок. Дима не сразу понял, что кричат в его комнате. Он метнулся сначала к дому, потом к сараю. Он заметил, что дверь в полу пропала. Хороший знак. Значит, он все-таки проснулся. От крика. Он был настоящим! Наяву!

Крик раздался вновь, подтверждая свою реальность. Сысоев схватил совок и побежал к своему домику. Дверь его половины была распахнута. Может, он забыл закрыть, а может, воры… Точно, они его выманили, чтобы спокойно вынести вещи. Стоп! А что у тебя выносить-то? Ноутбук, пожирающий твои никчемные тексты? Да и черт бы с ним! Может, не лезть на рожон? Пусть берут, что хотят, и убираются.

– Помогите!

Дима встрепенулся. Какого черта? Это женщина.

Он в три прыжка преодолел расстояние от дорожки до двери комнаты. Он не скрывался, а, наоборот, старался шуметь. Дима наивно рассчитывал, что его появление (шумное появление) напугает гоп-компанию, и они разбегутся. Но только когда он ударил совком о стену у входа, он сообразил, что не настолько грозен, чтобы напугать ночных визитеров. Дима уже пожалел, что колотил совком по стенам. Люди, три силуэта, склонились над кем-то, лежащим на полу. Он ударил в стену еще раз. Скорее рефлекторно, чем осознанно. Ударил и вздрогнул. На его счастье или на беду, его никто не услышал. Три силуэта продолжали измываться на лежащим.

– Эй! – крикнул Дима. Голос прозвучал настолько хрипло, что Сысоев сомневался, услышали ли его.

Следующие движения одного из его «гостей» говорили о недвусмысленном желании. Ублюдок снял штаны и навалился на лежащего, двое других навалились на обездвиженное тело. Кем бы ни был поверженный, его бесцеремонно собирались… трахнуть? Крик, спущенные штаны… Затуманенный разум выдавал только одну четкую картинку. В его доме собирались кого-то изнасиловать. Предательская мысль посетила его голову. Смыться, пока его не заметили. Ведь они сделают свое дело и уйдут. А если нет?

– Эй, а ну слезь с нее! – Дима замахнулся совком и пошел на насильников.

* * *

Он проснулся. Быстро, будто и не спал, закрыл на минутку глаза, а теперь открыл их. Дима встал, посмотрел в угол, где… Насильники! Он в предрассветных сумерках видел, что комната пуста. Убежали? Нет! Нет, черт возьми! Это сон. Он вспомнил, что побежал на ублюдков и кто-то его ударил. Совок упал, и он проснулся. Увидел ли он лица нападавших или жертвы, Дима не помнил. На самом деле он вообще ни хрена не помнил, кроме того, что у него в комнате совершалось преступление и ему же дали по «соплям». Черт бы с ним самим, но он ничего не помнил из вчерашнего вечера. Последним более или менее четким воспоминанием было то, что они с Семеном усаживаются в плетеные кресла. Потом все словно в пелене, причем такой густой, что, если бы насильником был он… Нет!

Подобную мысль как-то, в момент философско-ностальгического настроения, высказал один из его поклонников-собутыльников. Нет, не то что кого-то изнасиловал. Он как раз обмолвился о своих страхах.

– Напиваюсь до синих веников, – начал он.

– Не ты один, – поддержал его Дима.

– Не знаю, понимаешь ли ты меня, – пролепетал мужчина.

– Объясни, – сказал Сысоев. Возможно, объяснения помогут ему в… В чем, мать его?! На тот момент он не писал уже с полгода, пропивал гонорар за переиздание первой книги. Пусть говорит. Если это не поможет, то и не навредит наверняка. И он сказал. Он объяснил так, что это иногда всплывало в памяти.

– Я ничего не помню. – Просто и без всех этих соплей. Мол, не помню, и все. Но собеседник его удивил: – Сидим, выпиваем, а потом бах, – он проводит рукой перед лицом, – и я уже просыпаюсь дома. Понимаешь?

Откровенно говоря, он ничего не понимал, но кивнул, чтобы рассказ не поразил его откровенностью. Но тут же понял, что в любом случае ему придется выслушать собутыльника.

– То есть промежуток времени от, – мужчина поставил рюмку, – и до моего пробуждения будто вырывается из моей жизни. И знаешь, что я думаю?

Черт! Да ему было наплевать, что думает он.

– Что? – вежливо спросил Дима.

– Я думаю, хорошо, что я просыпаюсь дома…

– Хм. Конечно, под забором оно как-то неуютно. – Дима улыбнулся. Вот что его беспокоило.

– Забором? Ты сказал, забором?!

Дима понял, что разговор с этим философом его утомил.

– Забор покажется чудом, волшебной сказкой, если ты проснешься на нарах.

Чушь, бред. При чем здесь нары?

– В этот промежуток, когда ты ни хрена не помнишь, ты можешь натворить такого… Убить кого-нибудь, украсть, изнасиловать…

Дима поперхнулся.

– А самое страшное, ты можешь оказаться не в то время и не в том месте. Рядом с изнасилованной женщиной, злой на всех козлов-мужиков, у разбитой витрины ювелирного магазина, у трупа с проломанным черепом. А результат один – ты на нарах.

– То есть как?

– Да вот так! Кому-то надо, чтобы не страдала раскрываемость преступлений, кому-то на пенсию без висяков, а кому-то повышение по званию. А тут ты тепленький, ни хрена не помнящий. Удачное стечение обстоятельств, но только не для тебя. Для тебя сей печальный факт ни больше ни меньше как плата за разгульный образ жизни.

Во как! Подобные разговоры во хмелю вроде как говорили о том, что не все потеряно, человек понимает, что выбрал неверный путь. И, казалось бы, эти мысли должны приводить к завершению этой беды. Так нет же, философ куда-то улетучивается, и тело, оставшееся на барном стуле, намахнув очередную рюмку, быстро переключается на разговор о последнем бое Поветкина с каким-нибудь «мешком» или о беготне по полю одиннадцати «мешков» сборной России.

Сейчас слова безымянного (он плохо запоминал имена однодневных собутыльников – сплошные Саши-Андреи-Ромы) вспомнились не случайно. Провалы в памяти у него были и до этого, но здесь и сейчас ему снились сны, мало отличающиеся от реальности. Сны, после которых ждешь, что через порог ввалится Стасыч со словами: «Нарушаем?»

С ним явно что-то не то. Сны, какие-то угрызения совести. По большей части ему было стыдно за то, что он напивается до беспамятства. Казалось бы, чего сложного – взять и не пить? Так нет же, он и сейчас, переживая и обдумывая возможное попадание на нары из-за своего пристрастия к алкоголю, подошел к холодильнику в поисках пива. Оно было. Четыре бутылки аккуратненько выстроились на дверной полке. Он обрадовался, словно ребенок, катающийся на пони.

– Только пони не может привезти на нары, – с печальной улыбкой произнес Дима, достал бутылку пива и посмотрел на ноутбук. Пожиратель текстов ждал новой порции букв. С этим надо что-то делать, но сначала…

Дима открыл бутылку и сделал несколько глотков.

* * *

Он практически весь день провел в сарае.

Дима сидел в кресле и печатал на ноутбуке. На свой страх и риск он впихивал в глотку этого прожорливого монстра слово за словом. А что ему еще оставалось делать? После звонка Андрея и его обещания приехать через пару дней он готов был писать шариковой ручкой на разлохматившихся обоях в комнате. Боялся ли он своего друга? Нет. Он боялся другого. Он боялся обвинений от друга, что он поменял любимую работу на бутылку, что он болтун. Обещания «порвать» всех в жанре хоррор если и были (нет, они, конечно, были – он же видел интервью в журнале), то он их не помнил. Ему прислали вопросы по электронной почте, и он просто ответил на них. Наверное. Он ответил, как считал нужным, естественно, выпив до этого. Вполне возможно, что в тот момент в его захмелевшем мозгу родился план по спасению отечественной литературы в целом и жанра хоррор в частности, но сейчас он ни черта не помнил.

Бах – и на нары.

Да, пьянка становилась проблемой. Сегодня с утра он выпил бутылку пива, да рядом, у кресла, стояла еще одна, но он ее так и не открыл. Он думал об этом слишком уж часто, как ему казалось. Хороший знак: раз он об этом думает, значит, не все потеряно. С одной стороны, здесь ничего необычного нет: нервы, переживания и все такое, но с другой – что-то заставляло его паниковать. Сысоев понимал, что это ненормально, что каждодневная доза спиртного рано или поздно приведет его к зависимости. Алкоголизм как он есть.

Беда была в том, что остановиться у него не было сил. Слишком поздно. Он взял бутылку, открыл ее о подлокотник кресла и отпил. Что бы ни случилось после завершения работы – ноутбук сотрет текст или его похитят инопланетяне, – Дима собирался пройтись и, возможно, выпить хотя бы одну бутылочку пива.

Он закрыл ноутбук, встал и положил его на место. Погрозил пальцем, взял бутылку и вышел из сарая.

Дима сел на скамейку под яблоней. Отсюда был хорошо виден вход в его половину дома. Вход в пристройку закрывал ствол грушевого дерева. Если он садился на другой край, чтобы видеть дверь комнаты Веры, то собственную он не видел. Но ему почему-то хотелось видеть обе. Через пару минут он понял почему. Он, наверное, отвлекся, когда посмотрел на свою дверь, она оказалась открытой. И раз мимо него никто не проходил, значит…

«А что, если это из сарая?»

Мурашки побежали по спине, когда он представил Аслана с вывернутой головой в одну сторону с задницей. Да и от появления в собственной комнате ночных «гостей» ему не стало бы легче. Он отставил бутылку и встал. Потом подумал и, прихватив ее с собой, пошел к дому.

* * *

Он почувствовал себя полным идиотом. Дверь могло открыть и сквозняком. Он еще раз осмотрел свой домик. Тут и прятаться было негде.

– Дурак, – выдохнул Дима и повернулся к выходу. Бутылка выпала у него из рук.

– Чевой-то ты пугаешься?

На пороге комнаты стояла женщина неопределенного возраста с ярко накрашенным лицом. Начес на голове – привет из восьмидесятых, леопардовые лосины и блузка с подплечниками оттуда же.

– А вы кто, простите? – придя в себя от неожиданного появления гостьи, спросил Дима.

– А я гляжу, дверь открыта. Думаю, дай зайду.

– Очень хорошо. Зашли?

– Получается так, – пожала плечами женщина.

– Вы так и не сказали, кто вы, – напомнил Дима.

– Ах да! Я Вера.

Если бы сейчас у него что-либо было в руках, то он снова бы уронил это. Он заметил сходство своей соседки и этой разукрашенной особы. Что это?

– Ты тут мою племяшку случаем не видишь?

У него даже от сердца отлегло. Об этом он не подумал. Соседка Вера и Вера, стоявшая перед ним, вполне могли оказаться родственницами.

– Веру?

– Веру, Веру. Как увидишь ее, скажи, чтоб заглянула ко мне.

– Может, вы сами? К ней… – подсказал Сысоев.

Женщина хохотнула и мотнула своей шевелюрой.

– Нет уж, пусть лучше она ко мне. Ну ладно, мне пора. – Женщина развернулась и пошла к крыльцу. Дима с отвращением смотрел на свисающие пузырем на заднице лосины.

Когда он вышел на крыльцо, женщины и след простыл. Странная тетка. Такое впечатление, что она вышла в восемьдесят пятом на дискотеку, да так домой еще и не заходила. Дима посмотрел на дверь соседки. Что-то он ее давно не видел. Да и не слышал.

Ой, мамочка, мама, давай, еще!

Дима почувствовал, что возбуждается. Но как только он вспомнил о потерявших былую эластичность лосинах странной тети, его член тут же вернулся в исходную позицию. Вид потрепанной временем женщины меньше всего располагал к занятию сексом.

Дмитрий подошел к двери Веры и постучал. Девушки не было. Она исчезала так же внезапно, как и появлялась. Сколько он ее не видел? День? Два? Дима постучал еще раз, сильнее. Но в комнате так никто и не отозвался. А что, если с ней что-нибудь произошло? Что, если это она кричала ночью? Нет, конечно же, все, что он видел, это сон, кошмар, а крики вполне могли быть реальными и принадлежать Вере. Черт! Он отошел назад и тут же шагнул вперед, ударившись плечом о дверь. Она не поддалась. Он отошел еще подальше. Дима намеревался хорошенько разогнаться, чтобы влететь в комнату вместе со снесенной с петель дверью.

Он уже дернулся в сторону ненавистной двери, когда на его пути оказалась Вера со связкой ключей в руках.

– Может, попробуешь ключом? – Она мотнула связкой перед его лицом.

* * *

Он сидел в сарае. На коленях ноутбук. Он так его еще и не открыл. Дима думал о Вере. Красивая, молодая… и без лифчика. Он понял, что именно этот факт возбуждает его. Нет, наверное, не только этот. Он попытался представить себе обнаженной ее тетку и тут же отмахнулся. Точно не только этот. Скорее всего, совокупность красоты, ума (не самый явный компонент – логарифмических уравнений они не решали, но он был уверен, что девушка не глупа как минимум) и умение привлечь к себе внимание, обтягивающие футболки, шорты и джинсы на голое тело. Он бы не удивился, окажись, что у нее даже в домике нет нижнего белья.

Само осознание близости с Верой будоражило кровь. Он почувствовал себя подростком, нечаянно коснувшимся руки девушки. Только, в отличие от тринадцатилетнего пацана, он может довести их встречу до логического завершения. Возможно, и тогда он доводил все до конца. Только тогда ему хватало поцелуя, а то и просто подержаться за руки. В каждом возрасте свои прелести, но, познав секс, ты не захочешь менять его ни на что. И сейчас, в тридцать пять, Дима понимал, что с каждым годом ему будет все сложнее увлечь молоденькую девушку вроде Веры. И то, что она живет не совсем праведно, это не значит, что она вот так вот запросто раздвинет перед ним ноги. Тем более тот великий трахатель (ой, мамочка, еще) мог быть ее парнем.

– Черт! – выругался Дима, ударил ладонью о крышку ноутбука и скорчился от боли.

Ладонь снова начала пульсировать. Возбуждение прошло. Боль действовала на эрекцию не хуже воспоминаний о разукрашенной тетке. А воспоминания об утренней головомойке от Андрюши Куликова заставляли забыть и о сексе, и обо всех земных благах. Но одну бутылочку пива он все-таки прихватил с собой. Так, чтобы промочить горло. Диму не пугало то, что он не напишет роман и о нем будут говорить как о болтуне, а потом и вовсе забудут. В конце концов, он с голоду не умрет. Придется вспомнить то, что он так хорошо умел до писательской карьеры. Он был неплохим поваром. А мастерство не пропьешь, как говорится. Можно будет устроиться в какой-нибудь небольшой ресторанчик, а можно и в большой. У него есть квартира в Москве, машина… Стоп! Несмотря на то что он чертовски боялся машин, Дима был уверен, у него есть машина. Серый седан. «Ниссан Теана», кажется. Чертовщина какая-то. Впервые в жизни он был уверен в том, чего никак не могло быть. Ложная память, черт бы ее побрал! Он что-то читал подобное. Она появляется в период от тридцати до сорока лет и является неотъемлемой частью кризиса среднего возраста.

Да и черт с ним, с этим дерьмом! Даже если у него ничего не останется из материальных благ, у него останутся руки. Он еще хорошо помнил то время, когда приехал в столицу с одним только умением жарить котлеты и обваливать туши. Так что его не пугала потеря славы, пусть добытой с таким трудом. По крайней мере, его не пугало это так сильно, как ухудшающееся мнение о нем друга. Негативное мнение («твои соски»), последующее за ним отдаление. А это предательство. Дима не вынесет еще одного предательства. Это может убить его.

Он открыл ноутбук, предвкушая потерю всего, что он набил сегодня. Но «пожиратель слов» его удивил. Все файлы были с тем количеством знаков, с которым он их и оставлял. Похоже, все налаживается. Ему очень не хотелось в это верить, но все говорило о том, что все неприятности (если их можно было так назвать) были от злоупотребления. Сегодня Дима держит себя в рамочках, поэтому с текстом ничего и не случилось.

* * *

В голову ничего не лезло. Напишет слово – удалит. Дело встало. Он попробовал еще раз, но это больше походило на потуги заставить организм сходить по большой нужде, когда он того не хочет. Каждый день одно и то же. Утренний выплеск и вечерний запор, который он всегда разбавлял спиртным. Закрытие ноутбука всегда сопровождалось открытием бутылки. Всегда. А сегодня сам бог велел. Плод его почти восьмичасового труда сохранен. Он писал достаточно быстро и легко. Дима никогда не останавливался на ошибках, хоть «Ворд» кричал и подчеркивал слова всевозможными линиями. Он знал, что, остановись он сейчас на каком-нибудь «синем» или «розовом» («Ворд» почему-то считал их неверными), всё, мысль уйдет, и он будет сидеть как болван, глядя на подмигивающий курсор. По сути, в такие периоды словесных запоров ему нужно было бы заняться правкой. Расстановка запятых, вылавливание слов-паразитов и так далее. Так и должна была продвигаться работа, так и бывало всегда, но сегодня он очень хотел выпить.

Дима встал. Допил пиво и пошел из сарая. Ему навстречу шла Вера. Он быстро осмотрел себя. Ничего не торчало и не висело. Он был в штанах с застегнутой ширинкой. Девушка, видимо заметив его неловкость, улыбнулась:

– Дима, а что ты завтра будешь делать?

– Думаю с утра расчистить дорожки от снега, а потом слепить снежную бабу, – ответил он.

Девушка рассмеялась шутке Димы и еще раз спросила:

– А если серьезно?

Он пожал плечами.

– Снежная баба – это хорошо, но…

Что ты хотел сказать? Что живая лучше? Посмотри, как ее соски торчат.

– …но сейчас, к сожалению, лето. Так что я, пожалуй, ограничусь пролеживанием боков у телевизора.

– Не хочешь составить мне компанию?

Спрашиваешь! Еще бы! Но что-то ему подсказывало, что это не будет секс. Он не бывает таким быстрым. Нет, по пьянке и не такое можно исполнить, но только если оба партнера…

– Не сходишь со мной к тетке? – прервала его размышления о вероятности секса с ней Вера.

– Конечно, – уже не так весело ответил Дима.

Просто только у собак бывает.

– Вера, ты идешь?

Дима глянул за девушку. Мужчины не было видно, но по голосу он понял, что в комнате другой человек. У того был кавказский акцент, а этот говорил чисто. У нее нет парня. Вывод был сделан моментально. Он улыбнулся и произнес:

– С тобой хоть на край света.

– Вот и славненько. Тем более что она живет немного ближе. – Девушка улыбнулась и, сделав шаг к нему, поцеловала его в щеку.

– Вера-а-а!

– Тебя зовут, – сказал Дима.

– Меня все зовут, – почти прошептала Вера, – только я не всем откликаюсь.

Если бы она не сделала шаг назад, он бы набросился на нее.

– До завтра, – сказала она, махнула рукой и пошла к своей половине дома.

– До завтра, – сказал Дима и, словно футболист в «стенке», прикрыл набухающие джинсы в паху.

* * *

Дима все-таки выпил. Он сходил в магазин к Семену и взял пива и бутылку водки. В долг, разумеется.

– Что-то ты, сынок, зачастил к нам, – с улыбкой произнес Семен Макарович. – Водка понравилась?

– Скорее сервис. Со мной так разговаривали в последний раз в Москве, когда я деньги на номер клал в «Связном».

– Сервис, говоришь? Стараемся не отставать. А ты?

– Что я? – не понял Дима и глупо улыбнулся.

– Ты что стараешься? Сынок, вот с этим, – краснолицый показал на пакет в руке Димы, – у тебя… ни у кого нет будущего. Ты б завязывал, а?

«Слушай, не учи, а?» – хотел осадить его Дима, но передумал. Долг. Но в этом магазине все пропахло предательством. А он не выносил подобного. Поэтому Дима поспешил уйти.

И напился. Уже наплевать, по какому поводу. Он пил и за то, что текст сохранился, и за то, что у него с соседкой начали завязываться отношения, и за то, что вокруг суки, так и норовящие влезть в твои долбаные дела. Он выпил за все, вследствие чего часам к десяти его сморило. По телевизору шла какая-то комедия о придурках, разговаривающих с животными или наоборот. Дима еще какое-то время послушал этот бред, взглянул на кенгуру в толстовке с капюшоном и, блаженно улыбнувшись, погрузился в сон.

Что его разбудило, он, как всегда, не мог понять. Телеэкран покрывала рябь, что для современных телеканалов было немного странно. Скорее всего, неполадки с антенной. Дима не собирался заниматься этим, антенна может подождать и до утра. Он перевернулся на другой бок и собирался заснуть. Телевизор не шумел, а белое мерцание только успокаивало. Но что-то было не так. Что-то заставляло его напрячься и вслушиваться, вслушиваться. Это сводило с ума. Он не чувствовал чьего-то присутствия, по сути, он не чувствовал ничего. Но что-то же сводило его с ума?

Он резко обернулся и понял, что находится в сарае. Белый мерцающий прямоугольник, принятый им за экран телевизора, был не чем иным, как монитором ноутбука. Дима посмотрел на свою жесткую постель. Он лежал на двери. На гребаной двери в полу! Сказать, что это его удивило, значило не сказать ничего. Это его шокировало. Это значило только одно. Он снова попал в кошмарный сон. Следующий звук заставил его затрястись всем телом и с отвращением соскочить с двери. Кто-то стучался с той стороны.

– Кто там? – спросил Дима и понял, что с ума уже сошел.

В тот же момент дверь распахнулась и, ударившись о пол, подняла клубы пыли. Дима приготовился к страшному. Оттуда мог выйти кто угодно. Аслан с вывернутой шеей, Лена со свисающими из глазниц, словно мертвые крысы, глазными яблоками, отец без головы да даже араб на верблюде. Дима мысленно был готов ко всему. Но ничего так и не произошло. Пыль давно уже осела, ритм сердца пришел в норму, а проем двери все был пуст. И Дима знал, чем его заполнить.

Глава 5

Проем буквально приглашал. Даже ступеньки стали светиться фосфором. Дима встал. Потоптался на месте, не решаясь сделать хотя бы шаг в сторону лестницы.

– Помогите!

Крик привел его в чувство. Кричала (он был в этом уверен) та же девушка, что и прошлой ночью, в его кошмарном сне. Только теперь она звала на помощь из подвала. Дима сделал шаг. Потом еще. И еще. Последняя ступенька далась с трудом, будто за ней была пропасть. Комната с земляным полом, бревенчатыми стенами и железным потолком выглядела немногим больше той, в которой он жил.

– Помогите!

Справа от лестницы была все та же компания. Три ублюдка нависли над женщиной.

– Эй!

Они снова его не слышали. Дима почувствовал, что у него в руке совок. Тяжелый, с длинной металлической ручкой. Когда один из преступников снял штаны и завалился на брыкающуюся девушку, Дима замахнулся и побежал на насильников. Его снова ударили, совок загремел. Но только теперь, перед тем как проснуться, он увидел лицо подонка, который его ударил. Это был мужик в спортивном костюме.

Дима оторвал голову от мокрой подушки. По ТНТ шла какая-то муть ничем не лучше той, с кенгуру в толстовке. Он посмотрел на будильник. Час ночи. Он проспал всего три часа. И такого себе накошмарил. Видение спортсмена он отбросил сразу же. Он приснился ему только из-за того, что Дима возненавидел его сразу же, с первого дня. Самое ему место в кошмарном сне. Дмитрия беспокоило само изнасилование.

Дима встал и подошел к холодильнику. Он хотел выпить водки, но передумал. Развернулся и пошел к раковине. Наполнил стакан холодной водой. В несколько глотков осушил его, затем наполнил снова. Зубы стучали о край стакана. Руки тряслись. Ему пришлось держать стакан обеими руками. Питье воды стало испытанием.

Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним вставали одни и те же обрывки ночных кошмаров. Он видел, как насилуют девушку. Видел ублюдков, бьющих ее и раздирающих на ней одежду. Только однажды он смог взглянуть на визжащую девушку. На месте глаз – сплошной кровоподтек. Разодранное, все в синяках лицо. Потом его будто отталкивали, и он снова оставался сторонним наблюдателем, не способным ни заступиться, ни позвать на помощь. Дима чувствовал себя зрителем какого-то фильма ужасов. Страшно, но не смертельно. Для него по крайней мере. Как будто он знал, что это всего лишь кошмар. Но теперь, проснувшись, Дима понял, что было самым страшным. Самым страшным было ощущение, что, если девушку из сна умыть, он непременно узнает ее.

Дима поставил стакан и наклонился над раковиной, чтобы умыться.

«Кто? – думал он. – Кто эта девушка?»

Кошмар снился ему во второй или третий раз. Это, бесспорно, было предвестие, знак, предостережение.

Но знак чего?

Может, кто-то хочет, чтобы он спас ее. Там, прямо во сне, взял и навалял этим выродкам. Он мог слышать о том, что здесь кого-то изнасиловали. Причем тогда спортсмен мог оказаться не абстрактной фигурой, воплощением зла в его кошмарах, а реальным насильником. Алкоголь нарисовал Диме эти картинки. Если преступление имело место, то должна быть и какая-нибудь информация. Пусть даже на уровне: ушла из дома и не вернулась. А к этой информации должна быть фотография. Он мог узнать ее. И раз ему это снится, то он непременно узнает. Может быть, завтра.

* * *

Остаток ночи и все утро Дима провел в сарае за ноутбуком. Так легко ему не писалось даже в самые лучшие времена. Ноутбук больше не капризничал, и текст оставался в том виде, в каком и был после последнего сохранения. Будто на работу электроники каким-то образом влияло нахождение в сарае. Он печатал и печатал, останавливаясь только для того, чтобы отпить из бутылки пива. Снившиеся вот уже несколько дней кошмары подошли как нельзя кстати. Дима умело вплетал их в узор будущей книги. Он чувствовал, что должно выйти вполне сносно. И плевать он хотел, что кому-то придуманный им сюжет может показаться вторичным, подсмотренным где-то, обжеванным не раз. Свежий сюжет – это может быть только хорошо забытый старый, тот, который не использовали энное количество раз. Потому что, как ни крути, насколько он помнил, в мировой литературе их всего тридцать шесть. Сколько бы ни спорили умы от литературы, ничего нового придумать не смогли. Можно заплести их вместе, а потом ненужное вычесать.

Он забыл о приглашении пойти к тетке напрочь. Когда раздался стук в дверь, он как раз дошел до момента своего появления на двери в полу. Дима подпрыгнул, едва не выронив ноутбук.

– Черт! – выругался он.

– Дима, я не вовремя? – раздался голос Веры.

– Нет, что ты! Заходи.

Он сложил ноутбук и направился к двери. Питающий провод натянулся, едва не вырвав старенький Rover. Дима чуть-чуть не залаял, как озлобленный цепной пес. Он поставил ноутбук на пол и открыл дверь. Вера улыбнулась. На ней был замечательный топик и не менее замечательные джинсы. На ней были вещи, способные развить сексуальные фантазии того, кто на нее смотрит, быстрее, чем обнаженное тело девушки. Она умела одеваться. Это он видел. А умеет ли она раздеваться, он собирался выяснить. По возможности сегодня вечером.

– Ты готов?

– А как же!

И он не лгал. О чем бы она ни спрашивала, ответ будет такой, какой она хочет услышать. Ради нее он готов был на все.

– Тогда идем?

– Ага.

Дима сейчас сам себе напомнил Шурика из «Кавказской пленницы», когда он на каждое слово спортсменки-комсомолки отвечал кивком и при этом очень глупо улыбался. Если это могло сойти за шутку в двадцать лет, то сейчас, в тридцать пять, кроме как одним из признаков помешательства это никак не назвать. Он взял себя в руки. Потом вспомнил о нескончаемых пьянках, улыбнулся (не как комедийный недотепа, а по-настоящему) и сказал:

– Вера, мне нужно десять минут. Подождешь?

– Ну-у, – протянула девушка, – я ждала и больше. Давай, время пошло.

Он побежал к домику. В комнате вытащил сумку и вывалил все содержимое на диван. Схватил бритвенный станок, пену и полотенце.

Брился быстро, пропуская клочки щетины и ранясь, как подросток. Сейчас, глядя на себя в зеркало, он засомневался в том, что бреется с шестнадцатилетнего возраста. Будто в первый раз. Смазал изрезанное лицо лосьоном и сморщился. Дима подумал, что подобный вид будет вряд ли симпатичен Вере, но ее тетке в самый раз. Ей впору будет даже тот, в спортивном костюме.

Дима замер. Воспоминания о спортсмене встревожили его. Он вспомнил не те моменты, когда гопник не первой свежести вымогал выпивку у магазина Семена, а те, из сна. Этот ублюдок насиловал девушку с окровавленным лицом.

– Дима, ты идешь? – Вера заглянула в его кухню-умывальник.

– Да. Сейчас.

Дмитрий отмахнулся от наглой ухмылки спортсмена, стоящей перед глазами, надел льняную рубаху, осмотрел себя, удовлетворенно кивнул и вышел на крыльцо.

* * *

Дима не умолкал. Если, выходя со двора, он еще размышлял о том, с чего начать разговор, то сейчас его было не остановить. Его будто прорвало. Он говорил о всякой ерунде, потом переходил к анекдотам о политике, потом к самой политике, затем снова к ерунде. Вера всю дорогу весело смеялась. Разумеется, когда того требовал его бестолковый рассказ.

Тетка жила не так уж и близко. На окраине деревни начинался небольшой пролесок, за которым и стоял одинокий дом девушки из восьмидесятых. Судя по такой отдаленности от цивилизации, в доме не было ни газа, ни электричества. Но Диму это не смущало. В конце концов, не ночевать же им тут.

– Может, переночуем у нее? – спросила Вера и хитро улыбнулась.

Шутит, чертовка. Но Сысоев, скорее всего, не успел спрятать поглубже свой страх, потому что девушка, глянув на его лицо, засмеялась.

– Расслабься, – сказала она, – я и сама боюсь здесь оставаться на ночь. У меня тетка колдунья.

От этих объяснений Диме не стало легче. Как он сам не догадался? Кем же она еще могла быть? Дом на отшибе и все такое. Но, вспомнив о внешнем виде женщины, он невольно улыбнулся. Огромные подплечники, будто она вставила туда две дощечки. А штаны? Растянулись на заднице так, словно она там прятала что-то. Волшебную палочку? Что же еще? Какая-то пародия на колдунью. Диме почему-то вспомнился Битл Джус из одноименной комедии. Всклокоченные волосы и пестрая одежда. Один в один.

– Чему улыбаешься? – спросила Вера.

– Анекдот вспомнил, – ответил Дима, судорожно соображая, какой бы еще рассказать.

– Может, улыбнемся вместе?

Дима даже остановился.

– Что?

– Я говорю, может, расскажешь?

– Может, и рас…

– Племяшка!

Откуда выплыла эта звезда дискотек, Дима не понял, но очень был благодарен ей.

– Тетя, привет. Как ты?

– А что мне сделается? Пойдемте в дом.

Дима замер. Женщины направились к покосившемуся забору.

– Эй, малахольный! Идешь? – крикнула ведьма.

Он уже где-то слышал подобное обращение к себе. Где? Нет, сейчас уже и не вспомнить. Сысоев кивнул, с отвращением глянул на пузырь на лосинах женщины и поплелся к забору. От одного вида колдуньи его бросало в дрожь. Не только от того, что это подобие комедийного персонажа может натворить каких-то жутких дел. Нет. Его чисто физически воротило от подобных дам. Ему даже казалось, что у нее дурно пахнет изо рта.

«Злой ты, Дмитрий. Бабенку помыть, причесать да приодеть как следует. Ты еще к ней на свиданку бегать будешь».

Дмитрий снова улыбнулся.

– Эй, улыбчивый! Ты что там замер? Иди, здоровье поправишь. – Рыжая шевелюра вынырнула из окна и снова скрылась.

Ну что ж. Она сказала практически волшебные слова. Колдунья, одним словом. Но, уже подходя к крыльцу, он для себя решил, что ни за что ни к чему не притронется. Чтоб не приворожила (а то вдруг у нее все-таки воняет изо рта), чтоб не отравила, чтоб не напоила (а то как же он Веру проводит). Последнего он боялся больше всего. Он боялся, что напьется и его оставят здесь на ночь. Его и так кошмары замучили, а здесь, в избушке на курьих ножках, они и вовсе оживут. Но как только хозяйка поставила на стол полулитровую бутылку с коричневатой жидкостью, он отогнал все мысли, кроме одной: «С завтрашнего дня бросаю пить».

* * *

Ему осталось только песню затянуть. Напился как свинья. Но ночевать их никто не оставил. Только одна мысль об этом заставляла его протрезветь. Назад они шли через центр, мимо магазина и торговой площади. Дима, не переставая, что-то рассказывал. Девушка смеялась, и только когда они приблизились к магазину, она затихла, продолжая иногда улыбаться, скорее из вежливости. Дима понял, что его словесный поток наскучил красавице, и замолчал. У магазина стояли спортсмен с другом и Семен Макарович. Ублюдки наверняка выпрашивали выпивку. Дима улыбнулся Семену и, кивнув на Веру, пожал плечами, мол, извини, подойти не могу, немного занят. Семен Макарович кивнул в ответ. Но вот Сысоев заметил что-то холодное во взгляде деревенского бизнесмена. Легкое раздражение. В принципе оно и понятно. Он сейчас не с девственными монахинями разговаривает. Эти два ублюдка могут довести любого. Но Диме почему-то показалось, что эта раздраженность во взгляде предназначена ему, а не этим упырям.

Они молча дошли до моста. Вера ни разу не спросила, почему он молчит. Остановились на мосту и перегнулись через перила.

– Ты уже познакомился с ними? – вдруг спросила Вера.

– Да.

– Ну и?

– Что «ну и»?

– Что ты о них думаешь? – Девушка смотрела вниз, на черную лужу.

– Алкаши и тунеядцы. По-моему, так.

Вдруг Диме стало стыдно. Ведь сейчас он ничем не отличался от этих балбесов. За несколько дней всего несколько страниц текста (то, что буковки куда-то девались, поди докажи, что они были), а вот выпитых бутылок больше, чем этих самых буковок в алфавите.

– А что ты думаешь о Бородине?

Этим вопросом она сбила его с толку. Он не знал фамилий. Да что там фамилий, он и имен-то их не знал. Первый был спортсменом, а второй просто «второй». Кого из них она имела в виду, Дима не понял.

– Это какой из них?

– С красным лицом, – пояснила Вера, подняла камушек и бросила в болото. Камень с чавканьем вошел в жижу, и уже через пару секунд вязкая поверхность сомкнулась и разгладилась.

– Ну, так что?

Дима был в ступоре. Что происходит? Он-то здесь при чем? Раз девушка спрашивает, значит, у нее есть какие-то претензии к добряку Семену. Но Дима никак не мог понять, какого рода претензии могут быть у молодой девушки к пожилому бизнесмену-продавцу. Может, один из его сыновей обещал жениться? А претензия как раз в том, что молодой краснолицый не женился.

– Мужик как мужик, – расплывчато ответил Дима. Но, по его мнению, подобная фраза о мужчине скорее комплимент.

– Может быть. – Вера кинула еще один камень, черная жижа с благодарностью заглотила его.

– А что происходит-то?

Девушка повернулась к нему лицом и посмотрела в глаза:

– Когда-нибудь я тебе расскажу.

Она подошла ближе, поднялась на носочки и поцеловала его в губы. Плевать он хотел на ее рассказ. Он обнял ее и прижал к себе. Она улыбнулась и поцеловала его еще раз. В этот раз он был готов к этому и ответил на поцелуй.

* * *

Дима долго думал о поцелуе. Как подросток. Что это было там, на мосту? Он действительно ей нравится или в деревне закончились мужики? Ну да, эти два вечно пьяных оглоеда у магазина, им не до женщин. А остальных они к мосту не пропускают. Стервятники, бляха. Ну а Семен и Стасыч староваты для нее. Вот девица и кинулась ему на шею за неимением лучшего. Чем бы это ни было, Диме было приятно. Да и если начистоту, ему очень был нужен секс. А еще ему был нужен роман. И, пожалуй, больше, чем секс.

Вера ушла по каким-то делам. Он не вникал, а она не говорила. Дима, что удивительно, совсем протрезвел. И поэтому он собирался сходить в магазин. Стыдно, но… Он встал со скамейки и пошел к калитке, когда увидел румяное лицо Никиты.

– Ты чего здесь? – от неожиданности Сысоев не знал, что спросить.

– Меня батька прислал. Он подумал, что вам понадобится. – Еще до того, как малый поднял руку с пакетом, до того, как радостно звякнули бутылки внутри, Дима понял, что это ему точно сегодня пригодится.

– Передай отцу мою благодарность.

Парень кивнул и пошел к мосту.

Благодарность? А почему не поклон? Дружок, ты превращаешься в алкаша, который уже не может привести в норму свой внешний вид, но как-то хочет компенсировать этот недостаток умными словами. Только звучат они нелепо, несмотря на то что он действительно был благодарен. Вот то, что водка сжигает слова и правильные фразы из лексикона (похлеще его родного ноутбука), это да. Надо завязывать, пока ты не растерял последние слова.

Дима подхватил пакет, даже не заглянув в него, и пошел к сараю. Он заметил, что работа шла только там и, что немаловажно, текст перестал пропадать.

Сысоев взял ноутбук и включил его. Сел в кресло, поставил ноут на колени, достал бутылку водки и стакан. Хорошо бы закусить. Дима заглянул в пакет. Достал оттуда еще одну – водки, четыре пива, бутылку колы и банку корнишонов.

– Вот спасибо, Семен Макарович, – просиял Сысоев.

Дима налил водки, открыл банку огурцов и достал один. Выпил, закусил и только потом глянул на монитор. Папка «Дверь в полу» исчезла. Он уже привык к подобным выкрутасам компьютера, но тем не менее ему очень хотелось взять эту хрень и ударить ею о подлокотник кресла. Но он сдержался. Просто налил водки и выпил. Не закусив.

Вот только он думал, что все наладилось. Все встало на свои места. Роман начал писаться (понемногу, но все же), красивая девушка не только обратила на него внимание, но и поцеловала его. А может, и это было наваждением, чертовым сном? Он даже подумал разбудить себя хорошо известным ему способом. Но потом вспомнил о флэшке. Пошарил по карманам, встал и посмотрел на кресло. Нет, ее нигде не было. Он снова сел. Это точно не сон. Налил водки, выпил. Закрыл ноутбук. Флэшка торчала сзади. Он даже не вынимал ее. Дима клацнул по Мой компьютер, выделил диск Рукопись (К:) и открыл его. Папка была на месте, но радоваться было рано. Он открыл ее, открыл файл. Прочитал первые строки и последние и облегченно вздохнул. Все было в нетронутом виде. И Сысоев, не задумываясь, начал писать.

* * *

Он проработал до поздней ночи. Дима с сожалением сохранил и закрыл документ. Хотелось писать еще, но выпить он хотел больше. Выпить и подумать. Но все мысли возвращались к роману, к чертовой «Двери в полу». Он описывал свои сны, вкрапляя кровавые подробности, нагнетая жуткую атмосферу. Все шло складно, кроме одного. Он не знал, о чем будет писать завтра. Он, черт возьми, не знал, что будет там, под этой дверью, являющейся каждую ночь его герою. Что бы там ни было, это станет сюрпризом и для него. С Сысоевым такое впервые. Раньше, конечно, он справлялся без подробного плана. Но биография персонажей, сюжетные линии были всегда в голове. Он все знал, перед тем как начать писать черновик. Сейчас все это было каким-то незнакомым, далеким, будто он только что взялся за написание историй, совершенно не соображая, как это делается.

– Черта с два, мастерство не пропьешь, – возразил себе Дима.

Несмотря на выпитое, ему очень хотелось в это верить. Верить в то, что он рано или поздно поставит точку в книге, которую писать особенно не рвался. Сначала. Сейчас втянулся. На каком-то интуитивном уровне он писал и знал, что сюжет сам вырулит, куда ему надо. Дмитрия не покидало ощущение, будто он смотрит фильм, а потом пишет по нему роман. Заканчивается серия, он останавливается лишь потому, что не знает, что там дальше. Нет, это, как ни странно, его не раздражало. Он просто с нетерпением ждал завтрашнего дня, чтобы посмотреть на любимых героев. Благо для ожидания у него всегда есть неплохая компания. Дима взял бутылку и налил в стакан.

Водка стала его компаньоном года два назад, как раз когда ушла жена. Да нет, он лукавил. Пить он начал до ухода жены. Сначала это было настолько безобидно и редко, что никто бы (тем более его друг) не смог упрекнуть его в этом. Впоследствии втянулся, а уход жены стал переломным. Дима даже не помнил те дни после ухода Лены. Воспоминания были размытыми. Будто какой-то балбес взял и размазал только что написанную картину. И разглядеть на ней теперь можно только некоторые штрихи. А самое обидное, что этим балбесом оказался он сам. Сейчас он боялся притронуться к этой картине, чтобы не испортить ее окончательно.

Дима сложил бутылки в пакет. Встал и пошел к двери. Проходя мимо центра комнаты, он взглянул на то место, где в его снах все время появлялась дверь в полу. Сейчас ее там не было, но что-то заставило его туда подойти. Он постоял какое-то время у воображаемого проема, потом присел на колено и провел рукой по земляному полу. Холодно. Дима отдернул руку. Он почувствовал обжигающий холод, будто земля промерзла на полметра как минимум.

Дима встал. Перед ним был покрытый изморозью прямоугольный участок, уж очень похожий по размеру на дверное полотно. Он переступил с ноги на ногу, будто собираясь побежать в любой момент. Он, наверное, моргнул. Когда он посмотрел на ледяную корку, покрывающую землю, ее уже не было.

* * *

Сысоев посмотрел телевизор. Выпил пива. Часам к двум ночи сон начал смаривать его. Дима дернулся, пытаясь вырваться из дремы. Бутылка пива выпала из руки. Он попытался встать за ней, но передумал, отвернувшись к стенке, заснул.

Ему снилась Лена. Красивая, в легком сарафане, она смеялась. Она часто смеялась тогда, когда они жили на зарплату повара и чаевые официантки. Они работали в небольшом ресторанчике «Кеш-Беш» на Рогожском Валу. Именно там и познакомились. Дима был уверен, тогда она его любила. Что случилось потом? Он начал уделять ей мало внимания, вот что случилось потом. Он перестал вообще уделять ей внимание. Приезжая с очередного фестиваля, Дима утыкался в компьютер и писал. Когда не писал, читал. Когда не читал, смотрел. В общем, в момент своего становления как писателя он предоставил жену самой себе. И она заскучала. Да, именно тогда она и заскучала. Только скуку разгоняют все по-разному. Кто-то водкой заливает, кто-то в домино играет, а кто-то играет совсем в другие игры.

Но сейчас она ему снилась еще той, которой не наскучил вечно подвыпивший писатель, не отрывающий взгляда от монитора. Лена была еще весела. И, что немаловажно, она была весела с ним. Но самое удивительное, Дима знал, что это сон. Будто смотрел фильм, который скоро закончится, но оставит неизгладимые ощущения. Он бы рад смотреть этот фильм хоть каждый день, но это было ему неподвластно.

Лена снова засмеялась. Так звонко, что Дима проснулся. Он повернулся на спину. Смех снова раздался, но уже откуда-то снизу. Мурашки побежали по коже. Кто-то был под диваном и смеялся. Ему стало так страшно, что он не мог пошевелиться. По спине пробежал озноб. Только сейчас он понял, что это не от страха. Ему было действительно холодно, будто он лежал на льду. Смех раздался снова, но он уже не обращал на него внимания. Дима опустил руку и засунул ее под себя. Вынул ее, осмотрел и снова засунул. Он лежал на промерзлой земле.

Дима осмотрелся. Глаза привыкли к темноте, и он увидел кресло под вновь повешенными полками, ноутбук на столе рядом. Он лежал на полу в сарае. Сысоев отполз в сторону. Он знал, на чем лежал, но решил еще раз удостовериться. Дверь в полу была покрыта инеем. Чертовщина продолжалась. Смех доносился из-под земли.

Вдруг дверь затрепыхалась, будто ее хотели открыть, но она оказалась запертой на ключ. Потом сильный удар все-таки открыл ее, и она ударилась о пол. Смех стих, но не так, будто люди в подвале затаились. Они продолжали что-то делать, совсем не беспокоясь о том, что их могут обнаружить. Почему они? Человек, смеющийся наедине с самим собой, выглядит глупым, если не сказать сумасшедшим.

Дима встал и медленно, будто ступал по зыбучим пескам, подошел к проему. Сегодня в подвале горел свет и, скорее всего, там никого не насиловали. Звуки, доносившиеся оттуда, могли быть проявлением чего угодно, только не насилия. Он так же медленно шагнул на первую ступеньку. Ничего не произошло. Никто не выпрыгнул на него из подвала, никто не схватил за ноги… Все были заняты. Все, кроме него. Один Дима ходил без дела по подвалу, которого в реальной жизни не было.

Он сделал еще шаг. Потом еще. И еще. Дима чувствовал, что если его здесь и ждут, то только не в гости. У дальней стены стоял диван. На нем лежал мужчина. Конечно, насколько мог определить Дима по брюкам и туфлям. Грудь и лицо закрывала девушка, нависшая над ним. Он узнал этот сарафан. Он узнал этот чертов сарафан!

– Лена?!

Дима услышал свист, и в следующий миг что-то с хрустом врезалось в его ухо. Боль обожгла левую сторону головы и напалмом залила мозг. Перед тем как сознание померкло, Сысоев увидел, кто вырядился в сарафан его порочной женушки.

* * *

Дима очнулся у себя в комнате на полу. Голова болела. Он упал во сне и ударился о бутылку. Дима сел, ощупал лицо. Кровь лилась из порезов на щеке. Но его это пока не волновало. Он обдумывал сон. Если к двери в полу он практически привык (появись она в реале, он бы мало удивился, то появление жены, ее сарафана, а потом и Веры в этом сарафане его напрягало).

«Ну, хоть сегодня никого не насиловали», – подумал Дмитрий и попытался встать.

Крик откуда-то с улицы усадил его в осколки и разлитое пиво. Он ошалело смотрел в сторону двери. Будто ждал, что кричавшая сейчас вбежит к нему в дом и ее изнасилуют прямо здесь. Ему вдруг захотелось… Нет, не заступиться. Это он делает уже несколько дней подряд, и все безрезультатно. Теперь ему хотелось спрятаться, отсидеться, закрыв уши и глаза. Но в дверь никто не вбежал и крик больше не повторился. Дима все-таки встал, пошатнулся, но, ухватившись за стол, сохранил равновесие. Хотелось пива или просто воды. Сысоев решил остановиться на втором и пошел к кухне.

Он почти уже дошел до места назначения, когда снаружи что-то упало. Упало? Кто-то саданул со всей силы о край стола чем-то пластмассовым. Да, скорее всего, чем-то очень похожим на ноутбук. Вот сука! Это и был его ноут! Дима рванулся на улицу, позабыв о том, что просто мечтал отсидеться с закрытыми ушами и глазами. А самое главное, он забыл, что у него во рту распухшая засыхающая улитка вместо языка. Пиво и вода могут подождать. Когда погибает текст, рожденный в таких муках, ему плевать на собственную жажду или смертельную опасность. Хотя в его случае это было одним и тем же.

Дима, словно разъяренный мавр, вопрошавший Дездемону о молитве, ворвался в сарай. Он был готов на все. Вера в сарафане жены, Лена с вывалившимися глазами, Аслан с вывернутой шеей, спортсмен, насилующий Веру, Лену и Аслана. Даже, черт возьми, дверь в полу, манящая его в свое нутро. Перед ним могло предстать что угодно, но не предстало ничего. Он оказался на пороге магазина Семена Макаровича. Дима шагнул внутрь, уклонился по инерции от колокольчиков и оглядел торговый зал. Здесь было все точно так же, как и при свете дня. Банки с кофе и чаем стояли слева от прилавка, справа стояло спиртное на верхней полке, ниже – соки-воды, а под ними банки консервированных закруток. Все, что нужно настоящим ценителям хмельного веселья.

Дима не мог вспомнить, как оказался здесь и кто впустил его, судя по всему, в закрытый магазин. Да и плевать. Шершавый язык перевернулся во рту, причиняя боль. Здесь он обязательно попьет. Он зашел за прилавок, достал с полки бутылку пива и открыл ее. Сделал глоток и тут же выплюнул. Пена, словно белая борода, облепила подбородок. Дима сморщился. Хуже теплого пива могла быть только теплая водка. Он вспомнил, что у Семена где-то были холодильники с напитками. Дима прислушался. Гул двигателя доносился из-за двери подсобки. Ровный, словно урчание котенка, звук успокаивал и притягивал к себе. Он поставил бутылку на прилавок и пошел к двери-гармошке, закрытой на навесной замок.

* * *

Замки, а в особенности навесные и на пластиковой двери, которую можно и пальцем проткнуть, были чистой формальностью и предназначались исключительно для честных людей. Дима намеренно (чтобы успокоить совесть) себя к таковым не причислял. Он ударил в середину двери, и она разошлась – резиновые вставки вышли из пластиковых пазов. Урчание холодильников доносилось от задней двери. Он медленно пошел туда, будто опасался, что урчит что-то живое и уж никак не котенок.

Вдоль стен стояли все те же полки с пивом, водкой, закрутками и специями. Холодильников не было. Он хорошо помнил, что, прежде чем напиться вон за тем плетеным столиком, Семен пару раз доставал из холодильного шкафа соки. Вот плетеная мебель. Значит, холодильник должен… Ни хрена он никому ничего не должен. Его просто там не было. Вместо стеклянной витрины с логотипом Pepsi там была стена. Штукатурка тронута паутиной трещин, будто что-то было заложено впопыхах и раствор при высыхании отказался скрывать чужие тайны.

Дима подошел ближе и попытался подковырнуть ногтем трещинку. Но потом увидел, что ниже она расходится настолько, что в нее можно запросто засунуть палец. Он подцепил и дернул. Кусок штукатурки упал к ногам. Под ней обнаружилось что-то металлическое. Несмотря на то что краска потускнела, в металле узнавалась часть автомобиля. Крыло, крыша, а может быть, даже и дверца. Он еще потянул. В этот раз отвалился кусок больше. Хромированная ручка, открывшаяся Диме, не оставляла никаких сомнений – это дверца автомобиля, а именно «Волги» «ГАЗ-2410». Он даже вспомнил глубокую продольную царапину, оставленную ключом.

Дима сбил остатки штукатурки. Теперь через стекло дверцы он видел салон. Залитый кровью, он казался пустым, но Дима знал, что тело отца там. Оно завалилось на бок, будто он, еще не осознавая своей погибели, потянулся за отрубленной головой, закатившейся под пассажирское сиденье. Сысоев не мог пошевелиться. Отец был мертв, с отрезанной головой долго не поживешь. Аксиома. Его больше интересовал пацан, зажатый на заднем сиденье. Он встретился с ним глазами. Мальчик не кричал, не молил о помощи. Он просто смотрел своими бездонными глазами на себя, взрослого. Пацан, будто понимая, что перед ним его будущее, а может, просто спасение, потянул к нему ручки. Дима дернул дверцу. Еще раз и еще. Но ее заклинило. Он попытался разбить стекло, но безрезультатно. Дмитрий схватился за остатки штукатурки, закрывающие, как он понял, заднюю дверцу, и начал сдирать. Он поранил пальцы, оставляя кровавые полосы на стекле и металле. Задняя дверца открылась тут же. Дима нагнулся и потянулся к мальчику, но тот, вместо того чтобы ползти навстречу, развернулся и спрятался куда-то под сиденье.

«Туда, – подумал Дима, – где отрубленная голова отца».

Сысоев протянул руку, пытаясь достать ребенка, нащупал что-то липкое и мокрое и тут же отдернул руку. Это было последнее свободное движение. Теперь ему было сложно не только двигаться, но и дышать. Дима посмотрел на себя в чудом уцелевшее зеркало заднего вида и понял: пацан заманил его сюда, чтобы усадить на свое место. Дмитрий снова был пятилетним малышом, увидевшим, как от его отца отлетают части тела.

* * *

Если это был сон, то дурной. И тут ему, ребенку пяти лет, пришла в голову ужасная мысль. А что, если ему все приснилось? Спасение, школа, выпускной, институт, работа, женитьба, гулящая жена? А самое главное, что он писатель? Вдруг вся жизнь ему приснилась, привиделась? А в жизни, в реальной жизни, его никто не спасет и он сгорит сейчас в машине с обезглавленным трупом своего отца. В жизни ведь все куда драматичней, даже в такой короткой, как у него. Ему хотелось плакать, а еще больше жить. Жить! Стать писателем во что бы то ни стало, даже если для этого придется пройти длинный и тяжелый путь. Дима дернулся, но понял, что зажат слишком сильно. Он был в капкане.

– Не хнычь, тряпка.

Он узнал ее по сарафану. Голос и уж тем более лицо были неузнаваемы. Несмотря на то что весь салон был в крови, на сарафане Лены не было ни пятнышка.

– Я же ребенок, – сказал Дима, и если еще минуту назад он сдерживал слезы, то сейчас они хлынули из глаз.

– Ты все время им и был.

Волосы Лены закрывали лицо, поэтому ему оставалось только догадываться, кто с ним говорит. Голос он так и не узнал. Что-то было… Что-то едва уловимое. Интонации? Он не знал. Диме стало страшно. Не мальчику Диме, а взрослому мужчине. Он еще раз посмотрел на бывшую жену и едва не закричал. Перед ним сидела тварь с вывалившимся глазом и окровавленным лицом. Из щеки был вырван кусок, и в дыру были видны десны и зубы. На золотом верхнем мосту плясали блики от первых всполохов загоревшейся приборной панели. Волосы она закинула назад, наверняка для того, чтобы мальчик рассмотрел все ее прелести во всей красе.

Дима вытащил ногу из-за папиного сиденья. Она онемела, поэтому даже если она была и сломана, то боли он не почувствовал. Он знал, что эта привилегия временная и уже через несколько минут он даже потеряет сознание в «Скорой» от невыносимой боли. Дима начал медленно, волоча за собой бесчувственную ногу, двигаться к правой дверце, к выходу, подальше от твари, способной, как ему казалось, сожрать его. Его ждал еще один неприятный сюрприз. Вторую дверцу кто-то тоже охранял. Дима двигался к дверце, не отрывая взгляда от супруги. Она так к нему и не повернулась. Один ее глаз смотрел в вырез сарафана, а второй на пылающую панель. Дима наткнулся на чье-то тело. Мальчик медленно повернул голову. Там сидел Аслан с распухшей шеей, будто ему в глотку запихали покрышки старой «девятки».

Дима закричал и ринулся все-таки на правую дверцу. Уж очень он боялся своей жены. Он пробежал на четвереньках по коленям Аслана (тот хрюкнул), навалился на дверцы и выпал на землю. Не оборачиваясь и не поднимаясь с колен, Дима пополз к выходу. Он вскарабкался по какой-то лестнице, ударился головой о дверь и выполз из подвала в сарае. Такой поворот событий Дима ждал меньше всего. Он был готов к чему угодно, кроме попадания из магазина краснолицего Семена в сарай таким странным способом. Он даже подумал, что между участком и магазином – подземный ход. И еще одна мысль мелькнула в его голове: можно пройти этим же путем назад. Но он тут же откинул ее.

Вообще все, что происходило сейчас с ним, с трудом укладывалось у него в голове. Что это было? Возвращение в детство? Тогда чего там делала Лена? Да и Аслан тоже. Откуда он взялся?! Если жену хоть за уши, но можно было притянуть к любой истории, связанной с ним (она ведь все-таки была его семьей), то этого охранника ну никак. Кто впустил эту рожу в его голову? В его долбаные мысли?!

Он посмотрел на дверь в полу, потом перевел взгляд на кочергу у стола. Зажмурился. Необдуманные поступки никогда до хорошего не доводили, но и на обдумывание у него времени не было. Дима открыл глаза, схватил кочергу и, не сбавляя оборотов, ринулся на дверь.

Глава 6

Он проснулся у себя в комнате с зажатой в больной руке кочергой. Дима не знал, проснулся ли он окончательно. Подобные трехэтажные сны начали сниться ему только здесь. Он бродил из кошмара в кошмар, словно по комнатам заброшенного особняка. Он не был уверен в том, что побывал во всех, но выхода из этого особняка кошмаров он не видел. Хотя почему же не видел? Выход был под носом. Надо просто бросить пить. Выбросить свои «соски».

Дима встал с кровати и с досады бросил кочергу к двери. Тягостное ощущение не то от кошмара, не то с похмелья сковывало все тело. Он потянулся за бутылкой и тут увидел слишком яркий белый свет в окно. Дима встал, в голове кольнуло. Он сморщился и подошел к окну. Весь сад был в снегу, и он все еще продолжал валить. Дима зажмурился. Ведь он хорошо помнил, что вчера еще было лето. Вчера был июль! Он понял, что все-таки выбит из седла и, пока есть возможность запрыгнуть вновь, надо бросать пить. Снег в середине июля стал последней каплей. Сысоев медленно открыл глаза. Снег никуда не делся. Теперь он даже слышал хруст шагов. Он выглянул в окно, но никого не увидел. Дима побежал к двери. Схватил на ходу кочергу и вышел на крыльцо. Теперь он увидел эту суку, хрустящую снегом в июле. Спортсмен тащил к сараю какой-то мешок.

– Эй! Положи мешок! – крикнул Дима.

Но человек был слишком занят ношей, или выпавший снег так повлиял на слух. Он продолжил подтягивать мешок к сараю.

– Эй, неандерталец!

Реакция ноль. И тогда Дима побежал. У самого порога сарая он поскользнулся, завалился на спину, больно ударившись обо что-то головой. Сознание начало затухать, но, прежде чем свет померк совсем, Дима увидел, что мужчина скинул мешок (тело?) в подвал.

Очнулся он от звона бутылок и бьющегося стекла. Дима медленно открыл глаза. Голова все еще болела, но скорее от выпитого, чем от травмы. Пелена перед глазами начала рассеиваться, будто внезапно налетевший ветер разогнал ее. По комнате ходила Вера в желтых резиновых перчатках и запихивала в мусорные пакеты пустые банки и бутылки. Судя по уже полным мешкам, он собрал неплохую коллекцию. Неплохую? Такую коллекцию люди собирают годами, а ты за… Вот она, еще одна ласточка (ни черта не первая – их уже был полон дом) залетела в его сознание. Он не помнил, сколько дней находится в деревне и сколько из них пьет. Единственное, что он мог вспомнить, так это то, что между двумя этими значениями можно с легкостью поставить знак равенства.

– Привет. Проснулся? – Вера увидела, что он не спит, и подошла к дивану, на котором он лежал. Улыбнулась и села на край. – Я нашла тебя у сарая. Ты упал и ударился о чистилку для обуви.

Дима потрогал лоб. Голова была забинтована.

– Пить ты больше не будешь, – сказала девушка, все еще улыбаясь.

Она не спрашивала и не советовала. Она знала, что он не будет. Он еще не знал, но как только посмотрел в ее голубые глаза, понял: она права. Возможно, ей что-то передалось от тетки, но взгляд был прожигающий. Дима не был легко внушаемым, но почувствовал, что ее желание передается ему. Может, еще и потому, что у них желания совпадали? Но в тот момент он понял, что больше не притронется к спиртному. Никогда.

* * *

Есть не хотелось, но Вера усадила его за стол. Поставила сковороду с пожаренной картошкой, наложила в тарелку и подала Диме.

– Кушай, – сказала она и села напротив.

– А ты? – робко, словно подросток, выпрашивающий первое свидание, спросил он.

– Я сыта.

Каждая ее короткая фраза была тверда, как камень, и не терпела никаких возражений. Дима повозил вилкой по краю тарелки. Он нервничал. И дело даже было не в том, что он не хочет, а его заставляют. Вера буквально прожигала его взглядом. Он испытывал чувство, подобное проснувшейся совести, будто он что-то натворил и ему за это стыдно, но хоть убей, он не помнил, что именно.

– Я поставлю чайник, – сказала Вера и пошла на кухню.

Дима будто этого и ждал. Его совесть, воплотившаяся в девушку, ушла, и он налег на еду с каким-то остервенением, будто не ел дня три. Когда Вера пришла, Дима уже доедал.

– Вкусно? – теперь девушка спрашивала, но тем не менее, несмотря на улыбку, все ее слова звучали строго и обвинительно.

Дима кивнул. Подцепил на вилку последний ломтик картошки, закинул в рот, положил вилку на тарелку и откинулся на стуле. Он почувствовал себя лучше. Дима вспомнил, что действительно ничего не ел (пара огурчиков не в счет) в последние дни.

Вера налила чаю. Опять же только ему. Он больше не спрашивал, почему она не наливает себе. Ему было интересно, но он боялся нарваться на фразу-камень. Он сидел молча, шумно потягивая чай. Вера смотрела на него. Он не видел, он знал. Когда она заговорила, Дима едва не опрокинул кружку.

– Помнишь, я вчера у тебя спрашивала о местных алкашах? – Это был снова вопрос, на который требовался ответ. Судя по интонации, только положительный.

Он ни черта не помнил. Не только об алкашах, но и о том, где провел вторую половину дня. Дима кивнул и отпил чаю. А если она сейчас спросит, о чем они вчера говорили? Неужели об алкашах? Наверняка не только. Дима понял, что влип, поэтому самым лучшим вариантом будет просто пить чай, ставший вдруг горче водки.

– Эти твари изнасиловали меня, – как-то буднично произнесла девушка. Эти слова не имели ничего общего со сказанными до этого. Не было той жесткости и строгости в голосе. Она сказала это так, будто ждала поддержки, искала утешения.

Дима продолжал втягивать, словно пылесос, в себя чай. Слова медленно, по буквам влетали в его уши. Его мозг будто специально растягивал осознание их. Ему нужно было время, чтобы дать конечностям, а самое главное, языку правильные команды, чтобы тело повело себя правильно. Ну не знал Дима, как вести себя в подобных ситуациях. Подскочить, размахивая руками? Не вариант. В принципе в этом деле не так уж важны жесты. Тут особое значение имеют слова. А их у него как раз и не было. Ни правильных, ни неправильных, никаких.

Вера спасла его. Она заговорила:

– Это все случилось зимой.

Дима замер. В его голове сегодня тоже случилась зима, и теперь он не исключал связь между снами и изнасилованием Веры. Только не совсем понятно, зачем ему вдалбливать это через сны, когда можно вот так, по-дружески, за кружкой чая…

– Они ворвались поздно ночью, когда я уже спала…

Она говорила, говорила. Дима не был уверен, что хочет это слушать. Когда она закончила, он даже облегченно вздохнул. Потом подумал и спросил:

– А Семен?

– Что Семен?

– Он тоже тебя… ну, насиловал?

– Нет. Он просто мой дядька.

Если бы она сказала, что краснолицый ее насиловал кочергой, это бы не произвело такого эффекта, как то, что он состоит с ней в родстве.

– Он знал об этом? – Дима понимал, что вопрос может ранить девушку, но не задать его он не мог.

– Ему принадлежит большая часть этой деревни. Он очень влиятельный человек…

– Ты не слышишь меня. Я спросил: Семен знал об этом? – Дима кивнул на ее живот.

– Без его разрешения здесь даже собаки не лают… – продолжила Вера, будто и не слышала его.

– Да черт тебя побери! – заорал Дмитрий, но тут же осекся.

Стоп! Да твою ж маманю! Это же и был ответ на твой вопрос. Без его разрешения здесь даже собаки не лают. Он знал.

– Он знал, – теперь уже вслух произнес Дима.

Она просто промолчала.

* * *

Это был самый лучший секс в его жизни. Самый лучший и единственный за последние года два. Когда Вера обняла его и увлекла за собой к дивану, Дима почувствовал себя слегка сконфуженно. Услышать только что об изнасиловании девушки и тут же залезть на нее. Как-то неправильно, по меньшей мере. Как бы кто ни говорил, мол, насилие и добровольный секс разные вещи, Дима считал, что насилие – извращенный, но все-таки секс. И если девушка рассказала это для того, чтобы ее пожалели, то, скорее всего, секс в качестве акта добродетели она имела в виду в самую последнюю очередь. Он так думал. До тех пор, пока она не сняла с него штаны. Он пожалел ее. Хотя, вспомнив свое отражение в зеркале, Дима подумал, что это Вера пожалела его.

Вера положила голову ему на грудь. Он почувствовал, как она улыбнулась.

– Чего ты? – спросил он.

– Мне с тобой хорошо, – прошептала она.

– Мне с тобой тоже.

Дима не лгал. Это не была фраза, сказанная в благодарность за секс. Это была чистая правда. Он был слишком одинок. Где-то глубоко в душе он не исключал, что, если бы его пожалела престарелая девочка из восьмидесятых, он сказал бы ей то же самое. Но это было уж очень глубоко, поэтому он отмахнулся от этой мысли без особого сожаления. Вере он не лгал. Он влюбился в нее в тот момент, когда увидел ее впервые, в мокрой майке в сарае. Ее светлое лицо… Хотя кого он хочет обмануть? Первое, на что он обратил внимание, было далеко не лицо. Грудь со смотрящими сквозь мокрую ткань сосками – вот что было центром притяжения в тот вечер. Потом был вечер, проведенный с парой бутылочек пива. Следующий вечер с бутылкой вина. А между этими вечерами было: мама, мамочка, еще, глубже… Дмитрий едва не подскочил, но взял себя в руки. Слишком поздно. Он, наверное, все-таки дернулся. Вера подняла голову и посмотрела ему в глаза. Ох, как он не любил, когда она смотрела внутрь него.

– Что-то не так?

– Все нормально, – ответил Дима и попытался улыбнуться.

– Точно?

Он подумал и решился:

– А кто были те парни? Ну… До меня.

– Просто знакомые. – Она выжидающе смотрела Диме в глаза.

Мама, мамочка, еще, еще…

Судя по этому, не такие уж они и простые.

– Это была моя большая ошибка, – сказала Вера и снова положила голову ему на грудь.

И он ей поверил.

Они полежали еще какое-то время. Говорили обо всем, кроме личной трагедии, теперь ставшей каким-то образом и его. Негласное табу, так сказать. Даже коснулись романа, над которым он сейчас работает. И эта тема тягостно подействовала на него. Он продвигался очень медленно. Черт бы побрал этот роман и язык, который что-то где-то сболтнул.

– Ну, будем вставать? – спросила Вера.

Он нежно провел по голой спине. Остановился на ложбинках на пояснице.

– Я бы продлил абонемент, – шутливо произнес Дима.

– Тебе нужно роман дописывать. – Она сложила руки у него на груди, уперлась в них подбородком и посмотрела на него. Дима с ума сходил от ее взгляда. Причем он уже не боялся его пронзительности.

– И то верно, – согласился он. – А может, все-таки? – Он попытался дотянуться до ягодиц, но она ударила его по руке и, улыбнувшись, встала.

– Вечером. Все вечером.

– Все-все? – Дима приподнялся на локтях и осмотрел ее красивое тело.

– Ну, я думаю, в пределах дозволенности, – улыбнулась Вера и накинула халат на плечи. – Я пойду душ приму, а ты пока можешь убраться здесь.

Дима откинулся на подушку, когда девушка вышла из комнаты. Пришло время нарушить табу. Он вернулся к рассказу об изнасиловании. Дима одного не мог понять. Почему Семен позволил? Сысоев даже мог понять насильников. С трудом, но мог. Перепили парни, всплыли бывшие обиды. Не дала она им или в школе обзывалась. В общем, водка вымыла из глубин сознания давно забытые обиды, и растревоженная душа потребовала возмездия. На что были готовы эти твари, Дима догадывался еще до того, как услышал этот рассказ. Если действия этих ублюдков можно было оправдать их ничтожностью, то родной дядя, не предотвративший насилие, выглядит просто монстром. Дима вспомнил красное лицо Семена, добродушный взгляд, ровный, тихий голос. Нет, не подходила ему роль чудовища. Возможно, он ничего не знал об этом. А возможно… Может быть, собаки и заходили к нему спросить разрешения полаять, но алкаши просто забыли спроситься. Без спроса взяли и изнасиловали его племянницу. Это больше похоже на правду. А Вера злилась на него. Вот и все. Но Дима не собирался останавливаться на собственном умозаключении. Он должен все выяснить, и он это сделает.

* * *

Вера ушла к своей сумасшедшей тетке. Дима сел за роман. Теперь пришло время вспомнить жутчайший по своей сути сон. Все время, что он описывал в самых кровавых подробностях детали сна, Дима поглядывал на возможное место двери в полу. Вдруг ему в голову пришла довольно-таки странная мысль.

«Если, – думал он, – мне кошмары показали изнасилование Веры, то, возможно, здесь когда-то и была дверь. Тьфу ты! Ну, необязательно дверь. Люк или просто дыра с лестницей, ведущей вниз».

Все может быть. Дима сохранил текст и закрыл ноутбук. Положил его на стол и встал из кресла. Он уже видел очертания двери. Дима осмотрел все углы со всевозможным садовым инвентарем. Лом и кувалду он нашел у противоположной двери. Лопата и ледоруб – труба, приваренная к обуху топора, – стояли у его любимого кресла. Он был во всеоружии и готов искать то, что его ждало уже несколько дней.

Дима взял лом, замахнулся и воткнул в землю. Сплющенное жало вошло, но с трудом, будто в промерзлую землю. Он поднял его еще раз и опустил, потом еще и еще. Земля стала совсем мягкой. Дима отложил лом и взял лопату. Рука нещадно ныла, но он продолжил копать. Ломом он разрыхлил только корку толщиной сантиметров десять. Дальше штык лопаты входил с таким трудом, что уже через пять минут работы у Димы тряслись руки. Он отложил лопату и взял ледоруб-топор. Теперь у него не было особого желания искать эту дверь. Но трясущиеся руки на автомате подняли ледоруб и опустили. И тут же Дима услышал звук, очень похожий на удар по деревянному полотну. Он отбросил топор и, упав на колени, начал копать руками. Через пять минут он откопал часть двери. Его переполняли чувства: страх, восторг, любопытство и снова страх.

Дима откопал ее полностью, откинул ненужный теперь инструмент и сел на землю. Чувство страха сейчас было самым сильным, и оно не подпускало его к двери. Он сидел и смотрел, будто ждал, что вот-вот ее кто-нибудь откроет и позовет его или затащит туда, под землю. Он встал, поднял кувалду и сделал шаг к двери. Если бы сейчас из-под земли донесся смех или какой-нибудь звук, подтверждающий чье-либо присутствие, то Дима выбежал бы из сарая. Но там было тихо. Дима подошел, нагнулся, держа наготове кувалду, и дернул за ручку. Дверь с жутким скрипом открылась, но ни демоны ада, ни мертвецы на него не напали.

Дима спустился вниз. Выключатель был почти тут же, у двери. Сысоев включил свет и продолжил спускаться. Страх сменился непониманием. Для чего нужно было прятать вход в подвал? Ответ был очевиден. Для того, чтобы укрыть что-то здесь. Что-то, чего не должны были увидеть. Теперь Дима был уверен, что он обязательно увидит.

* * *

Комната была небольшой. Стены выложены из шпал, балки-рельсы удерживали металлические проржавевшие листы, на которых был насыпан земляной пол сарая. Комната как комната. Скорее, это даже кабинет. У дальней стены стоял диван, рядом небольшой стеллаж с книгами. Письменный стол стоял слева от лестницы. Все. Никаких проходов в магазин Семена Макаровича здесь не было. И опять он ничего не понимал. С проходом понятно, его и не должно было быть. А вот с кабинетом в подвале не совсем. Зачем? Почему не в том же сарае, наверху? Может, хозяин кабинета уже тогда замышлял что-то плохое. То есть он позволял себе делать такое, что потом (в случае чего) легко можно было спрятать под слоем земли. Может, да, а может, нет. В любом случае, пока он не узнает, кто хозяин дома, а следовательно, и кабинета, говорить что-либо трудно. Если, конечно, подвал не вырыли кроты, а хозяин просто сверху построил сарай, даже и не догадываясь о чертовой двери в долбаном полу.

Что-то ему подсказывало, что дом принадлежит дяде. Я к дяде приехала, вспомнил он. А высокое звание дяди принадлежит… Ему принадлежит большая часть деревни. Дядя и есть Семен Макарович.

Дима собирался спросить у него лично. Не сегодня, даже, может быть, не завтра. Дима не мог себе представить Семена в роли местного дона Карлеоне, эдакого подмосковного Цапка. Не мог.

Он подошел к стеллажу, осмотрел полки. Здесь были книги, хорошо знакомые Дмитрию. Все, как одна, по работе со словом. Дело становилось еще более запутанным. Теперь Дима скорее поверил бы в криминальные таланты Семена, чем в то, что он писатель. Нет, все может быть, и краснолицый графоманит помаленьку. Полстраны творит «в стол», и не только. Кто-то радует свою родню на кухне, а кто-то прямиком к редактору. Редактор! Черт бы его побрал!

Поживешь какое-то время у моего знакомого…

Вот кто Андрюшин знакомый! А интересно, знает ли Куликов о всемогуществе своего знакомого? Вряд ли. Да даже если и знает, что в этом такого? Наверняка же при знакомстве Семен не сказал: Привет, я здесь что-то типа Цапка. Сейчас книжку за жизнь пишу, а по выходным мои парни насилуют и грабят. Я вон даже свою племяшку не пожалел. Единственное, о чем Андрей мог знать, так это о бизнесе Семена, ну и о хобби, если, конечно, оно ограничивалось написанием книжек за жизнь. Ладно, в конце концов, и с этим можно разобраться. Только не сейчас, потом. Андрей обещал приехать. Черт, приехать! А в романе еще и трех авторских нет.

Дима поставил «Как писать» Кинга на место и пошел к лестнице. У подножия остановился и посмотрел на стол, потом обернулся на диван. Вдруг ему в голову пришла неплохая мысль. Как ему тогда показалось. А что, если перебраться сюда? Стол есть, диван есть. Розетка располагалась прямо у лестницы. Порядок. Но пока с переездом надо подождать. Не сегодня. И даже не завтра.

* * *

Дима закрыл дверь. Достал черную пленку и постелил ее на пол. Отошел к выходу, посмотрел. Не идеально, но, по крайней мере, дверь в глаза не бросается. Дима кивнул, потянулся и вышел в сад. Настроение было превосходным. До тех пор, пока он не увидел красную рожу Никитки над забором.

«Он что, здесь живет?»

Сысоев почувствовал, что его обуревает злость. Дима пожалел, что у него в руке нет кочерги, ну или совка, на худой конец. Злость ушла так же внезапно, как и появилась.

– Чего тебе?

– Вот, – парнишка поднял пакет над забором, – батька передал.

– Зачем? – спросил Дима, но руку протянул. Рефлекс, сука!

– Просто так, – пожал плечами Никита.

«Знаю я ваше просто так. Похоже, ждет меня недетский счетец».

– Спасибо, – поблагодарил он и принял пакет.

Парень не уходил. Он смотрел вниз, будто там, в его ногах, располагалась суфлерская будка, а он забыл слова. Сцена немного затянулась. Суфлер уснул, а вместе с ним краснолицый молодой актер.

– Что-то еще? – нарушил сонное царство Дима.

– Да, – поднял голову Никита. – Батька просил, чтобы вы пришли завтра к нам. У него юбилей. Все будут.

«Кто бы сомневался! Дон Карлеоне гульнет с размахом».

– Передай батьке, я буду.

Парень кивнул, развернулся и пошел в сторону моста.

– Ах да, Никита! – позвал Дима.

Краснолицый обернулся.

– Передай ему, что я приду не один. Со мной будет девушка.

Лицо Никиты побагровело, будто Дима ему сказал, что завтра устроит оргию. Он кивнул и поспешил удалиться.

«Нецелованный, немилованный», – подумал Дима, улыбнулся и заглянул в пакет. Улыбку как рукой сняло. На мгновение, на какую-то долю секунды ему показалось, что там лежит отрезанная голова его отца. Но он быстро взял себя в руки, закрыл пакет и снова открыл. Кроме двух бутылок пива и кваса, там ничего не было.

Дима сел на скамейку, поставил пакет рядом и еще раз посмотрел внутрь. Головы там появиться не могло, но все-таки он был осторожен. Две бутылки «Жигули» и две баночки «Очаковского». Немного странноватый набор от местного мафиози, будто чует, что Сысоев завязал. Без его ведома здесь даже собаки не лают. Очень похоже на то.

Дима достал бутылку пива. Открыл и понюхал. Запах солода сводил с ума. Эх, не вовремя ты бросил пить! Но немножко ведь можно. Он сделал глоток, потом еще один. Когда допил первую бутылку, он уже с сожалением смотрел на баночки с квасом. Зачем они здесь? Уж лучше б пиво. Или вообще водка.

Стоп! А то понесло его. Пить ты больше не будешь, – произнес Верин голос в голове. Дима, ты завязывай, – вторил ей Семен. Или дядя Семен? Держи соски свои, – пренебрежение в голосе друга чувствовалось все отчетливее и отчетливее. Поэтому стоп! Ведь есть же и другие занятия. Например, твой роман ужасов «Дверь в полу». Или реальная дверь в полу. Можно, например, устроить переезд в кабинет прямо сейчас.

Подумал.

Нет, лучше сегодня роман. Но вторую бутылку пива он все-таки допил. Он смаковал каждый глоток, каждую капельку. Это пиво было самым вкусным из всего, что он выпил в своей жизни, потому что та бутылка, которую он так нежно сжимал в руке, была последней.

Дима в последний раз посмотрел на уже пустую бутылку и положил ее рядом с первой, под скамейку. Встал, взял пакет и пошел к сараю. К своей двери в полу.

* * *

Сегодня, особенно сейчас, после пива, ему писалось легко. Слова долго не задерживались в голове. Они складывались в предложения и лились на вордовские страницы. Пока все шло как по маслу.

Он отвлекся один раз. Ему показалось, что вернулась Вера. Никого не обнаружив, он попил кваса и снова принялся за работу. Когда дошел до главы, в которой главный герой обнаруживает в реальности дверь под земляной насыпью, он остановился. Глотнул кваса. Что? Что он должен там обнаружить? Чтобы понять это, нужно пожить там. Ну, раз сегодня он переезжать не собирается, значит, нужно сделать перерыв. Как минимум до завтра.

Дима закрыл ноутбук, положил его на угол стола и встал. Посмотрел на пленку. Он был почему-то уверен, что накрывал дверь полностью. Теперь же пленка сбилась к одному краю. Такое возможно, если открывать дверь. Он не открывал. Значит, либо кто-то вошел туда, либо… От второго «либо» ему стало не по себе. Сама мысль о том, что из подвала кто-то вышел, бросала в дрожь. Мурашки побежали по спине. Значит, там кто-то был, кто-то все время, пока Дима строил планы о перемещении рабочего кабинета туда, следил за ним.

«Да ну. Чушь! – успокоил себя Сысоев. – Я же откопал дверь не далее чем пару часов назад. И чтобы следить за мной, человеку нужно было как-то попасть туда».

Только вот человек ли это? Новый приступ паники нахлынул, будто его из ведра ледяной водой окатили. Мурашки уже вытоптали всю спину. Дима глубоко вдохнул и шумно выдохнул. Ну почему надо всегда думать о плохом? Почему, например, не подумать о цветочнике, пришедшем тайком, чтобы украсить новый кабинет? А потому что тайком ничего хорошего не делается. Взять хотя бы его шлюху жену. Уж какую тайну она создала вокруг себя, а потом в одночасье вылила ее на Диму.

Нет, ну бывают тайны, связанные с юбилеями. Когда дарят подарки, которых юбиляр не ожидал. Причем зачастую виновник торжества неприятно удивлен, но продолжает себя вести, словно об этом и мечтал всю свою жизнь. В общем, Дима никогда ничего хорошего не ждал от сюрпризов. И этот не стал исключением.

Дима подхватил кочергу из-под стола, подошел к двери и дернул за ручку. Дверь не поддалась сразу. Не хватало еще, чтобы «цветочник» закрылся внутри. Дима дернул сильнее и, когда дверь с грохотом ударилась о пол, просунул в проем кочергу. Никакого сюрприза не было ни на лестнице, ни под ней, ни вообще в помещении. Дима еще раз осмотрел комнату три на три, заглянул под стол, потом под диван. Отодвинул от стены стеллаж. Вероятность прохода в другие измерения или хотя бы в магазин Семена «Карлеоне» все-таки была. Книги попадали с полок. И в этот самый момент, когда «Теория литературы» Томашевского ударилась о пол, дверь над головой закрылась.

* * *

Дима замер, будто не заперли его, а убили. Судя по всему, так оно и было. Его похоронили заживо. Он даже слышал скрежет лопаты о дверь. Единственный выход кто-то усердно засыпал землей. Хотел переехать? Ну, с переездом, что ли?

Сысоев сорвался с места. Наступил на «Психологию писателя» Грифцова (когда-то, в начале пути, он тоже «прошелся» по этой книге) и побежал по лестнице вверх. Дверь действительно была заперта. Причем намертво. Так не держат обычные замки. Дверь слилась в монолит с потолком. Дима уперся спиной в полотно и попытался выпрямиться. Нет, бесполезно. Вот сюрприз так сюрприз. Как знал, что из этого ничего хорошего не выйдет.

Дима сел на лестницу. Мозг отказывался воспринимать происходящее как смертельную угрозу. Шутка. Это вполне могло быть шуткой. Веры, Цветочника или отпрыска местного Крестного отца. Да кого угодно. Скучно стало, вот и решили посмеяться. Лишь бы эта шутка не зашла слишком далеко. Может, в этих краях самая веселая из них – это мертвый писатель-алкоголик.

– Эй! Пошутили, и хватит! – крикнул Дима, встал и начал колотить в дверь. – Откройте, вашу мать!

– Синяк, ты что-то сказал?

Дима оцепенел. В комнате был кто-то, кроме него. Сюрприз за сюрпризом. Сысоев крепче сжал кочергу и повернулся лицом к говорившему. Их было четверо. Он их хорошо помнил, особенно размер обуви. Паскуды, при первой их встрече метили исключительно в голову и исключительно ногами. Они подходили к лестнице, разминая руки и шею. Дима понял, что им все равно, что он сказал. Скажи он что-нибудь типа: лютики – ромашки, они все равно нашли бы повод для его избиения.

– Он что-то про маму сказал.

Вот он и повод. Дима не стал дожидаться, когда его скинут с лестницы и начнут методично убивать. Он ударил первый. Кочерга со свистом рассекла воздух и врезалась в голову самого ближнего с пельменями вместо ушей. Он завизжал и упал на колени, закрывая лицо руками. Дима с удовольствием заметил, что между пальцев «плаксивой девочки» сочилась кровь. Но еще большее удовольствие доставили лица подельников поверженного заводилы. Они туго соображали, что им делать дальше. Такой расклад им был в новинку. Дима подсказал им.

– Прячьтесь, суки! – закричал он и, замахнувшись кочергой, прыгнул на опешивших парней.

Он пролетел достаточно далеко, но вместо того, чтобы встать на ноги, упал. Упал, черт бы побрал этот вечер сюрпризов. Теперь первый же удар в голову ногой в кроссовке не даст ему подняться даже на колени. Дима интуитивно свернулся калачиком и закрыл руками голову. Но ничего не происходило. Может, они ждут, когда он откроется? Дима почему-то сомневался. Хороший удар ногой мог навредить даже через защиту.

Дима посмотрел сначала между рук, потом убрал их вовсе. Он лежал в сарае у кресла. Дверь в подвал была не только закрыта, но еще и скрывалась под черной пленкой. Что это значило, догадаться было нетрудно. Он уже привык к подобному волшебству. Дима каждое утро просыпался в неожиданных для себя местах. Нет, все верно. Он просыпался точно на том же месте, где и засыпал. Но он настолько втягивался в сон (он буквально жил им), что, проснувшись, не мог отличить явь от бреда. Теперь, судя по всему, он уснул в кресле и во сне вывалился, как малое дитя. Вывалился? Наверняка выпрыгнул, потому что все тело ныло.

Дима встал, отряхнулся и посмотрел на ноутбук. Он лежал закрытый на краю стола. Это значило только одно: Дима уснул после того, как закончил писать. Сколько он проспал, оставалось догадываться. Может, час, а может, минут десять. Он мысленно отмахнулся от сна и пошел к выходу. Обошел стороной клеенку, расстеленную на двери. Чертова дверь оказалась не так проста. Он шел спиной, не хотел выпускать из виду выход из подвала. Появление кого-нибудь оттуда сводилось к нулю, но все же Дима хотел встретить опасность лицом, если что.

Он вышел, облегченно вздохнул и посмотрел на пристройку. Дверь была приоткрыта, и ветер трепал штору, повешенную в проеме, чтобы скрыться от любопытных взглядов соседей. Вера была дома. Дима улыбнулся и пошел к крыльцу. Ему не терпелось сообщить ей, что они приглашены на юбилей «дона Карлеоне».

* * *

Вера согласилась сразу. Возможно, она не хочет верить в то, что дядька знал об ее изнасиловании и не помешал этому. А может, просто решила простить. Хотя такое прощать нельзя. Он очень ждал завтрашнего дня, чтобы выяснить для себя, так ли коварен местный Цапок, и по возможности наказать его. Его? Их! Наказание нужно всем, и тем, кто совершил преступление, и тем, кто стал жертвой, и тем, черт возьми, кто только что узнал о творящемся здесь беспределе.

Они сидели в ее комнате на застеленной кровати. Сысоев нервничал, будто впервые приглашал девушку в кафе.

– Только знаешь что? – Вера села Диме на колени и обняла. – Я боюсь, что не успею вернуться к четырем.

«Оп-ля! Откуда эта цифра? Этот ушлепок красномордый время мне не говорил, и, что вполне естественно, я не мог его сказать Вере».

Девушка улыбнулась. Изумление Димы наверняка развеселило ее.

– Он каждый год собирает полдеревни у реки в четыре. Так вот, если я не вернусь, ты иди один. Я приду туда. Хорошо?

– Как скажешь. А могу я узнать, куда ты ходишь?

– Можешь. – Вера улыбнулась.

– Ну и? – спросил Дима после затянувшейся паузы.

Вера погрустнела так наигранно, что он ее уже не слушал. Он знал – она лжет.

– Тетке Вере очень плохо стало. Вот я ей и помогаю по хозяйству.

– А давай я тебе помогу? – закинул удочку Дима, и Вера тут же заглотила наживку:

– Нет, что ты. Я сама. К тому же ей уже лучше. Понимаешь?

Он понимал. Он все понимал.

– Правда, мне надо к тетке. – Вера потрепала его чуб. – Фома неверующий. Ну, хочешь, пойдем со мной?

«Хочу! – словно маленький непослушный ребенок, мысленно затопал ножками Дима. – Хочу, хочу!» А вслух сказал:

– Почему неверующий? Иди, конечно. Одна. Но только не забудь: я тебя жду у реки.

– Точно? – Она заглянула ему в глаза.

– Точнее не бывает, – улыбнулся Дима и поцеловал девушку.

– Тогда я в душ?

– Ага.

Она знала, чем его отвлечь. Но ни хрена не отвлекла. Дима понял, что она лжет, но не мог понять зачем. Вряд ли это был мужчина. Хотя не исключено. Возможно, она просто не хочет идти. Но почему не сказать об этом прямо? Там, на малой родине, у Сысоева был приятель, который все время врал. Сначала Дима не понимал, для чего он лжет. Его обман не нес никакой практической пользы. То есть от его сказок не было никому ни холодно ни жарко. Только потом Дима понял, что лжец преследовал одну цель: он хотел всем понравиться. И делал это одним известным ему способом – вешал лапшу на уши. В итоге вместо симпатии к себе он вызвал раздражение.

Вряд ли Вера хотела ему понравиться тем же способом, что и его приятель. У нее было много других способов, даже не открывая рта, влюбить в себя любого. Может быть, она не хочет его расстраивать? То есть хочет продолжить нравиться.

Она вернулась и тут же легла рядом. Дима обнял ее и посмотрел в глаза.

– Хочешь, мы не пойдем на юбилей?

Глава 7

Дима спал плохо. Ему все время казалось, что кто-то ходит по двору. От сарая к дому, от дома к калитке, от калитки снова к сараю. Один раз он даже услышал, как хлопнула дверь в подвал. Он посмотрел на Веру. Она спала. Дима вытащил руку из-под ее головы. Встал и, не оборачиваясь, пошел к двери.

Во дворе никого не оказалось. Он проверил сарай. Там тоже никого не было. Всего лишь нервы. Неудивительно, что у алкоголиков с большим стажем бывают галлюцинации. У Димы были слуховые, но это пока. Когда дойдет до визуальных, диагноз один – белая горячка.

Он походил вокруг черной клеенки, расстеленной на полу, поднял ее, осмотрел дверь и решил спуститься вниз. Уж очень ему хотелось проверить себя «на вшивость». Он даже не стал брать кочергу. Он понимал: единственное, что ему угрожало здесь, так это цирроз печени, но в глубине души был готов ко всему. Лестница показалась ему бесконечной, будто он спускался по остановившемуся эскалатору станции «Парк Победы». Он сошел с последней ступени и остановился. Комната была другой. Все вроде бы было тем же, но новее, что ли. Словно кто-то вынес старую мебель и тут же поставил новую. Точно такую же, но новую. Клетки на пледе, покрывающем диван, были яркими. Теперь он даже различал коричневые полосы. Письменный стол тоже сиял новизной, полировка была натерта до блеска, широкая царапина, идущая вдоль крышки, исчезла, да и стекло сверху было новым. И самое главное, комната теперь дышала жизнью. Затхлый воздух выветрился, и в подвале приятно пахло. Слабый, едва уловимый аромат женских духов. Вериных духов.

Дима подошел к дивану. Потрогал новенький плед. Ткань, как ему показалось, еще хранила тепло человеческого тела. Он присел. Мягкая обивка гостеприимно приняла его тело. Не было никаких сомнений – диван абсолютно новый. Дима откинулся назад и закрыл глаза. То, что здесь изо дня в день происходили разного рода странности, было однозначно. Но что это, он понять не мог. Какие-то послания? Предупреждения? А может, просто больное воображение? Может, да, а может, нет.

– Ты точно решила?!

Дима едва не упал с дивана, резко открыл глаза и тут же устремил взгляд в сторону вопрошавшего.

– Ты, шлюха! – заорал отец и наотмашь ударил женщину, стоявшую перед ним. И только когда она, ударившись о книжный шкаф, упала, Дима понял, что это мама.

– Ты еще пожалеешь, сука! – Мужчина выставил на нее указательный палец. – Ты пожалеешь! – еще раз повторил отец и замахнулся для нового удара.

Дима не выдержал и вскочил с дивана. Подбежал и встал между отцом и матерью.

– Ну-ка не лезь, щенок!

Отец замахнулся. Дима почувствовал себя пятилетним пацаном, беззащитным и хрупким. Он зажмурился. Но долго ничего не происходило. Только слышался тихий плач женщины. Дима открыл глаза. Перед ним никого не было. Он обернулся. У стеллажа сидела Вера. Дима совсем ничего не понимал. Калейдоскоп картинок из прошлого, из будущего или вообще из другого мира сводил с ума.

Дима присел к рыдающей девушке. Она подняла голову – взгляд пронизывал насквозь – и исчезла. Исчезла! Это точно белая горячка. Дима упал на колени и ощупал пол на том месте, где еще минуту назад сидела Вера или мама. Он совсем запутался. На полу ничего не было. Он просунул руку под стеллаж и нащупал какую-то безделушку. Дима медленно вытащил предмет. Им оказался золотой браслет. Он перевернул его внутренней стороной. Дима был уверен, там есть гравировка. Кошечке от ее котика.

* * *

Он очнулся на диване с ноутбуком на коленях. Дима посмотрел на дисплей. Курсор моргал после слова котик. Сысоев перечитал последний абзац. Такое было с ним впервые. Он отключался от окружающегося мира и раньше, когда писал роман. Дима погружался в собственные фантазии настолько, что мог пропустить и начало третьей мировой войны за окном, но никогда не путал реальность с выдумкой. Сейчас же он буквально жил тем, о чем писал. А главное, он не заметил, когда написал это. С одной стороны, это его радовало – он не псих, а с другой – он очень близок к помешательству.

Дима выключил ноутбук и встал. Старые пружины застонали. Он оглянулся. Новизна дивана и пледа была только на вордовской странице. Оно и к лучшему. Дима нервно улыбнулся. Ему уже надоела трезвая жизнь. Тем более что от нее пользы было меньше, чем вреда. Сысоев подошел к лестнице и обернулся. Резко, будто хотел поймать следящего за ним. Ему очень хотелось проверить еще кое-что. Дима подошел к стеллажу, присел на одно колено и засунул свободную руку под книжный шкаф. Он был там. Дмитрий с отвращением взял браслет двумя пальцами и, словно мертвую змею, вытащил на свет. Украшение повернулось, подмигнуло в лучах искусственного света и показало надпись на внутренней стороне средней пластины. Кошечке от ее котика.

Значит, этот зверинец существует и в жизни. Дима был готов уже ко всему. А находка побрякушки от Котика – это самое меньшее, что могло произойти в этом чудесном Королевстве.

Вера спала. Ему не терпелось расспросить ее, но Дима подумал, что это может и подождать. До утра, например. Что-то ему подсказывало, что кошечка – это Вера. Так что она наверняка сможет рассказать о втором животном. Диме захотелось побыть одному. К тому же лечь рядом и не разбудить девушку у него вряд ли получится. Поэтому решено было пойти к себе в комнату.

Он лежал без сна. В руке крутил браслет и думал о том, как эта вещица могла попасть в подвал. Вера сказала, что знать не знает о кабинете под сараем. И о графоманских способностях дяди тоже слышит впервые. Очень удобно сказать, что ничего не знаю, никого не видела. Но зачем тогда она рассказала ему об изнасиловании? Хотела помощи? Вероятно, да. Вот только человек, просящий о помощи, не станет ничего скрывать. Диме представлялось это немного не так. Чтобы помочь ему, надо знать все, но Вера, похоже, была другого мнения об этом.

Кошечке от ее котика. Что-то было знакомое в этом. Он никогда в общении с женой, любимой девушкой, да с кем бы то ни было не произносил уменьшительно-ласкательных имен и прозвищ. И не любил, когда это делают другие. Рыбки, солнышки, котики и ласточки ни в коем случае не говорили об истинных отношениях партнеров. Так, розовые сопли, не больше.

Дима поднял браслет к глазам и качнул им из стороны в сторону. Если с кошечкой он более или менее разобрался, то с котиком было немного сложнее. Возможно, он узнает завтра. Дмитрий чувствовал, что засыпает. Браслет тихо раскачивался. Дима погружался в сон. Завтра. Он узнает обо всем завтра. Может, да, а может, нет. Рука сжала браслет и упала на грудь. Дима уснул.

* * *

Удивительно, но Диме ничего не снилось. Или он не мог вспомнить. Тем не менее впервые за почти недельный срок на этом «курорте» он проснулся в реальности, не думая о том, как он оказался здесь. Вот и первые плюсы трезвой жизни. Оказывается, к ней тоже надо привыкать. Дима улыбнулся своим мыслям и встал. Что-то скатилось к животу и упало на пол. Он нагнулся и поднял браслет.

– Доброе утро, – прощебетала Вера от двери.

Он посмотрел в ее сторону. Девушка подошла к столу с чайником.

– Тебе кофе? – спросила она.

«Да, кошечка», – едва не вырвалось у Димы.

Он вспомнил о гравировке на браслете. Сысоев поднял украшение перед собой. Слишком резко, будто в комнате вампиры, а в руке у него священный крест, способный защитить его.

– Это твое?

Девушка взглянула на него и едва заметно отклонилась назад.

– Где ты его взял?

– В подвале, о котором ты даже и не слышала.

Растерянность девушки прошла, и она улыбнулась:

– Надо же, а я его обыскалась.

Она подошла к Диме. Поцеловала его и забрала браслет.

– Это и все? – спросил Дима.

– Ах ты, шалун! – Девушка кокетливо улыбнулась. – Если б ты не сбежал под утро, то было бы и еще кое-что. А сейчас я очень спешу.

– Хватит! – крикнул Дима и встал. – Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

– Почему ты кричишь на меня? – обиженно произнесла Вера.

– Откуда у тебя этот браслет? – не унимался Дмитрий.

– Послушай!.. – прошипела девушка. Теперь она не была похожа на обиженную. Теперь она нападала. – То, что было до тебя, тебя не касается.

– Да?! А что ж ты тогда мне… – Он осекся.

– Что? Что я тогда тебе?

Поняв, что сболтнул лишнего, Дима подошел к ней и обнял. Она не сопротивлялась, но и не проявляла никакого рвения. Она стояла словно тряпичная кукла.

– Прости! Верочка, прости, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть.

Он прижимался к ней, потом отстранялся и покрывал поцелуями лицо.

– Прости, прости меня…

Вера неожиданно ожила. Улыбнулась и ответила на объятия. Складывалось такое ощущение, что она улетала куда-то и только сейчас вернулась.

– Да ладно тебе. Я не обиделась.

Он снова отстранился, чтобы взглянуть в ее глаза.

– Точно?

– Конечно. – Вера сама прижалась к нему. – Только пообещай мне, что не будешь больше задавать глупых вопросов.

– Обещаю, – уж очень легко согласился Дима. – Конечно, обещаю.

Когда Вера ушла, Сысоев снова вспомнил о браслете. Слишком он ей дорог. По крайней мере, ему так показалось. Иначе какой смысл было устраивать истерику? Дима тоже, конечно, загнул, но ведь она могла все обернуть в шутку. Она намеренно не захотела этого делать, потому что у нее с этим браслетом что-то связано. Какая-то печальная история Котика и Кошечки. Тьфу ты, мир животных какой-то.

* * *

Дима выпил ча й, доел вчерашнюю картошку и включил телевизор. Его не покидали мысли о Вере. То он думал об изнасиловании, то о браслете, то о странной реакции девушки на его вопрос об имени «котика». По первому каналу шли новости. В Армавире какие-то ублюдки ограбили ветерана и подожгли его живьем. В Петербурге два упыря изнасиловали девочку двенадцати лет. Изнасиловали. Изнасиловали! Везде насилие. Кто-то попадает в новости, кто-то проходит по сводкам, а кто-то продолжает безнаказанно отмечать юбилеи. Кто-то чувствует себя неприкасаемым. Вдруг Дима подумал, что жил же он как-то до этого. Вокруг насиловали и убивали и месяц назад, и три. Насилие, возможно, является для кого-то единственным способом жить. Это не по-людски, но тварь, навредившая человеку однажды и оставшаяся без наказания, будет вредить дальше. Это у нее такой образ жизни. И вот жил себе Дима до этого, и наплевать ему было, что кого-то там зарезали в метро, расстреляли в супермаркете, изнасиловали и убили в лесопарке. У него была своя жизнь, и он в нее не впускал ни новости, ни новых друзей. И вот как только он решает открыть дверь и впустить человека в собственное сердце, тут же оказывается, что у этого человека есть проблемы. Проблемы, которые хотят возложить на него (иначе зачем рассказывать). А он оказался не готов. Дима ненавидел за это Веру. А еще Семена, спортсмена с подельником, мента Стасыча и даже Андрея. Ведь это Куликов приволок его сюда. Сидел бы сейчас в баре, попивая коньяк с лимоном. А вечерами писал роман.

Дима встал с дивана, подошел к телевизору и выключил. Роман нужно писать со спокойствием внутри. Когда тебя не донимают мысли об изнасиловании любимого человека. А этого спокойствия не было и в помине. Может, она просто хотела, чтобы он ее пожалел, а не разрабатывал план вендетты.

«Ты сам надел на себя костюм Бэтмена. Не позорься, снимай. Вере точно не надо, чтобы тебя где-нибудь прикопали. А уж как тебе этого не надо!»

Дима постоял еще какое-то время и решил пойти в подвал. Почему-то ему казалось, что его не зря закопали. Вполне возможно, что он сможет там найти еще что-нибудь. А это что-нибудь ему очень нужно. Прежде чем бросаться на людей с обвинениями, ему нужно немного большее, чем рассказ Веры.

Дмитрий прошелся по саду. Солнце уже стояло достаточно высоко. День обещал быть жарким. Дима не удивился бы, узнай, что каждый год в день рождения Семена ясная и теплая погода. Крестный отец – это вам не хухры-мухры. Он прошелся по дорожке к калитке. Поднял яблоко, повертел его в руке. Насколько он знал, это был белый налив. Протер его об одежду и откусил. Поморщился от кисло-сладкого сока, наполнившего рот. Взгляд его остановился на скамейке у дома напротив. Там сидела сладкая парочка – спортсмен и собутыльник. Они не пили и не разговаривали. Это было чертовски странно. Они смотрели на него, будто знали, что он сейчас подойдет к калитке. Дима не успел сообразить, когда его тело рефлекторно сжалось и ноги, подогнувшись, спрятали его за забором. Сысоев только сейчас понял, как насмешил алкашей. Устроил прятки. Но выходить он не спешил. Костюм супергероя валялся скомканным где-то на задворках сознания. Это лишний раз доказывало, что пожалел девочку, и хватит. Сиди за своим забором и не суйся, куда тебя не просят.

Он выглянул в щель. Скамейка была пуста. Зачем они приходили? Уж точно не для того, чтобы пригласительный отдать. Дима медленно встал, ноги продолжали трястись. Так и есть, на лавке никого не было. Дима отбросил покрывшееся цветом ржавчины яблоко и пошел к сараю. Теперь он просто хотел написать роман, а по приезде Куликова попроситься назад в город. А еще он хотел забрать с собой Веру.

* * *

Он все-таки не выдержал. Дима прекрасно знал, что там и осматривать-то нечего, но все равно полез. Это даже не от скуки, а от того, что он боялся показаться слабым. Дима уже потерял одну любимую женщину. Из-за своей трусости. Он мог остановить все вовремя, но побоялся. Дима часто, в самом начале пути, писал трогательные рассказы о человеческих пороках. Измена была одним из них. Так как он писал с точки зрения мужчины, изменницами были только женщины. Хотя Дима прекрасно понимал, что, даже если гуляет жена, в измене виноваты оба. Оба, черт побери! В небольших рассказиках он пытался описать возможные реакции рогоносца, заставшего «верную» женушку. Реакции были разные. От сопливых примирений до убийства и самоубийства. На самом деле Дима часто думал тогда о том, что он предпримет, когда его коснется такая беда. Однозначного ответа у него не было.

Когда это случилось реально, у него не было не только ответа. У него не было ничего. Его словно парализовало. Он молча смотрел на то, как Лена прихорашивалась и без каких-либо объяснений куда-то убегала. Возвращалась под утро, делала свои дела и ходила рядом с ним, будто его и не было вовсе. Он хотел ее убить. Очень хотел. Но он боялся ответственности. Чертовой ответственности не перед законом, а перед самим собой. Он любил жену и поэтому не желал ее отпускать. Однажды он пришел домой с огромным букетом роз. Дима даже не пил в тот день. Он рассчитывал на примирение и поэтому выпил немного только для храбрости. Она была как лед. Снежная баба с морковкой в башке вместо носа выглядела чувственней его благоверной. Когда она отбросила букет, Дима встал на колени, обнял ее за ноги и прижался лицом к животу. Мямлил что-то о том, как он ее любит, как не может без нее жить. Она выслушала молча. Когда он закончил, отстранилась и сказала всего восемь слов. Но какими они были! Лена выговаривала их четко, будто забивала гвозди по самую шляпку в крышку гроба, в который до этого она сложила их отношения.

– Ты ничтожество. Я все равно от тебя уйду, – сказала она и ушла в кухню.

Дима прекрасно понимал, что их отношения убил он сам, а она просто похоронила их. Но это он понимал сейчас. Тогда же он чувствовал себя облитым дерьмом. Он тогда впервые с того момента, как погиб отец, расплакался навзрыд, мало беспокоясь, что его услышат. В тот день он снова захотел ее убить. В конечном итоге он отпустил ее. Поступил как трус, но зато на душе было спокойно. Сравнительно. Он не смог удержать жену, может быть, поэтому он теперь хочет всячески понравиться Вере. Чтобы понравиться как следует, он хотел наказать насильников. А для этого ему нужно больше фактов. Ему вновь вспомнился Верин браслет. Возможно, гравировка «Кошечке от ее котика» была одним из фактов.

– Кто же ты, «котик»?

* * *

Дима спустился в подвал, и первое, что бросилось в глаза, были книги, сброшенные на пол. Здесь кто-то побывал. Об этом говорил и большой след на столе. Дима напрягся. Здесь прятаться было негде, но Сысоев осмотрелся. Было ясно, посетители что-то искали. Но когда? Наверняка когда он был в доме, пил чай и смотрел новости.

Дима не знал, осталось ли что-нибудь после обыска, но он решил пока убраться. Начал с книжного шкафа. Поднял первую книгу. Ею оказалась «Стилистика для начинающих». Он покрутил ее в руках, пролистнул. Он читал практически все, что есть на русском языке. Помогло ли это ему? Безусловно. Он искренне был удивлен некоторыми вещами. А особенно тем, что он был один из немногих, кто учил все правила в школе (русский язык давался тяжело, и ему приходилось зубрежкой как-то вдалбливать его в себя), но к двадцати семи годам не помнил ни одного из них. Ему приходилось учить их заново. Помимо правописания для более или менее сносного графоманства нужно было много чего. Вот он и штудировал учебники и просто интересные книги. Здесь он видел тот же случай.

«Как писать», «Как стать писателем за 24 часа», «Как написать бестселлер», «Как написать гениальный детектив» и так далее. Перед ним лежало с полсотни подобных книг. Дима присел, с замиранием сердца собрал тоненькие кирпичики. Самым толстым был разве что «учебник» Никитина. Он тоже его читал. Не сказать, что на тот момент он узнал что-то новое, но было познавательно узнать, как раскрученный автор видит, а самое главное, выставляет на свет тонкости своей работы.

Работа, надо признать, не сахар. Единственное, что Диму не оттолкнуло тогда (да и уже вряд ли оттолкнет), так это та редкая гармония работы и удовольствия. Ему нравилось то, что он делает, и это не могло не радовать.

Дима сложил книги на полки. Провел по корешкам. Что они искали? Когда-то, в бытность учеником средней школы, Димка клал в книжки самое драгоценное, что у него было. Он собирал фантики. Дима почувствовал, как лицо наливается краской. Еще одним краснолицым в деревне стало больше. Странно, ему было стыдно за свое детское увлечение до сих пор. Тогда он аккуратно разглаживал каждый фантик и вкладывал между страниц собраний сочинений Дюма, Пушкина и Толстого. Потом, повзрослев, он сохранил эту привычку и так же с трепетом укладывал в книги фантики поинтересней. Рублевые и трехрублевые купюры ждали своего часа в томах, которые и брали-то в руки только для того, чтобы протереть пыль.

Он достал «Алхимию слова». Пролистал. Ничего. Даже если здесь что-то и было, это подобрали. Дима поставил книгу назад, провел пальцем по корешкам. Нет. В книгах ничего нет. Он посмотрел на диван. Подошел, потрогал обивку. Может быть? Почему тогда не вспороли? Либо нашли, что искали, либо чего-то испугались.

Дима повернулся к столу. След от кроссовки (он был уверен, что здесь побывал спортсмен) украшал потрескавшееся стекло. А здесь он что, танцевал? Дима встал на стул, посмотрел на стену, потом на потолок из ржавой листовой стали и шагнул на стол. Между шпалами, из которых были выложены стены, и потолком образовался небольшой карман, в котором вполне можно было что-нибудь спрятать. Спортсмен здесь не танцевал, он увидел этот тайник и взял то, что там было.

Дима засунул руку в нишу. Он знал, что там ничего нет, но все-таки решил проверить. Скорее, чтобы больше не возвращаться к этому вопросу. Так и есть. Он слез со стола, подвинул под него стул и еще раз посмотрел на тайник. Все, вопрос закрыт. Развернулся и пошел к лестнице.

* * *

Без пятнадцати четыре за ним пришел Никита. Дима сидел на скамейке под яблоней с ноутбуком на коленях.

– Здравствуйте!

Дима поднял голову. Розовые щеки над забором сияли, словно солнце на закате.

– Привет!

– Папа вас ждет.

– Я сейчас.

Дима встал, закрыл ноутбук и пошел в дом. Через пять минут вышел, закрыл дверь на навесной замок и пошел к калитке. Его колотила легкая дрожь. Он очень боялся предстоящей встречи с Крестным отцом этой деревни. А еще больше он боялся встречи с фигурантами этого на первый взгляд простого дела.

Дима уже был готов в три часа. Он помылся в летнем душе и побрился. Без порезов не обошлось вновь. Но сейчас внешний вид его беспокоил куда меньше, чем когда он напивался до свинячьего визга. Теперь у него были другие заботы. Пусть навязанные ему, но он очень хотел помочь Вере. Черта с два, помочь! Он просто хотел ей понравиться. И это как раз был его шанс.

– Ну, Никитка, сын Крестного отца. Оставь пистолет. Захвати пирожные, – произнес Дима вдруг откуда-то всплывшую фразу.

– Чего? – не понял младший краснолицый.

– Да так. Послушай, у меня еще открыт кредит?

– Да, батька сказал, что вы приличный человек.

– Эх, его бы слова да богу в уши. Так что насчет кредита?

– У нас он всегда открыт для приличных людей.

Дима кивнул и за всю дорогу больше не сказал ни слова. В магазине он так подобрать ничего не смог. С улыбкой вспомнил поговорку из советского детства: «Лучший подарок – это книга». И взял в долг бутылку коньяка. О подарке на юбилей он вспомнил, только когда шел к калитке. Было чертовски неловко идти на праздник с пустыми руками. Ну, коньяк хоть и не книга, но порой так «зачитаешься». Да и все лучше, чем ничего.

К месту торжества они добрались минут за десять. Какого же было его удивление, когда он узнал, что у того болотца под мостом есть вполне себе приличное начало. Речушка была небольшой, но пригодной для купания и уж тем более для празднования юбилеев «дона Карлеоне». На берегу были поставлены накрытые столы. Семен Макарович сидел во главе и сейчас уж никак не походил на того радушного хозяина сельского магазина. Теперь он действительно был хозяином этой деревни.

– А-а-а! Вот и наш писатель! – воскликнул участковый, сидевший по правую руку от виновника торжества.

Семен встал и улыбнулся:

– Привет, привет, Дима. Проходи, присаживайся. А ты чего же один? Где твоя подружка?

– Скоро будет, – огрызнулся Дима и подал бутылку юбиляру: – С днем рождения.

– Спасибо, дорогой. – Он взял бутылку в руки, повернул этикеткой и улыбнулся еще шире. – Хороший коньяк. У него закупочная цена пятьсот рублей. Я всегда привожу одну-две бутылочки. На всякий случай.

– Вот он и случился, – сказал Дима и сел рядом с участковым.

– Ну что ж, Дима, ты не против, мы начнем без твоей подруги? – спросил Семен.

Дмитрий мотнул головой и осмотрел присутствующих. Большинство из них он видел в магазине или на площади. Ему трудно было представить всех этих людей в роли бандитов. Не получилась бы из них сплоченная ОПГ, в лучшем случае бригада в местном колхозе. Хотя тут, конечно, есть один момент. Дима снова посмотрел на юбиляра. Поставь во главе дворовых псов волка, они будут рвать жертву похлеще вожака. А в том, что Семен волк, Дима убеждался с каждой минутой все больше и больше.

Дмитрий еще раз осмотрел гостей, но спортсмена и его напарника так и не увидел. Наверняка шерстят в чьем-нибудь доме. Алкаши хреновы. Дима начал нервничать. Он чувствовал себя ягненком в одной яме с волками. Да и Вера что-то задерживалась.

* * *

Праздник был в полном разгаре. Стасыч что-то нес о наркотиках и злоупотреблении алкоголем. Дима его не слушал. К тому же у участкового заплетался язык, будто он одновременно злоупотребил и наркотиками, и алкоголем. В целом праздник удался. Если бы Дима еще выпил, так было бы совсем весело. Вера так и не пришла. Только теперь Дима начал понимать, что девушка действительно винит дядьку. Сысоев походил какое-то время вокруг веселящихся, пошел искупался и, вернувшись, решился. Подсел к Семену Макаровичу, разговаривающему с каким-то седовласым мужиком.

– Ну что, Дима, веселишься? – Семен отвлекся от собеседника, посмотрел куда-то за спину Дмитрия и спросил: – А что, твоя девонька так и не пришла?

– Нет, – слишком резко ответил Дима. Он уже был готов к серьезному разговору.

– Кстати, чья она? Что-то я тебя не видел с ней… Кто она?

Только теперь Дима увидел, какой у Семена взгляд. Как у Веры.

– Ее зовут Вера. – Пауза. – Она ваша племянница.

Седовласый опрокинул в себя рюмку и тут же выплюнул водку. Но Дима не обратил на это внимания. Его больше всего завлекала гримаса краснолицего. Какого, к чертям, краснолицего?! Если бы он не хлопал ресницами и не открывал рот, как рыба на берегу, то Дима решил бы, что тот умер. Краска в момент схлынула, щеки, а потом и все лицо стали цвета воска. Подбородок затрясся, нос вытянулся. Жуткое зрелище, но Диму оно радовало. Он наслаждался каждым хрипом юбиляра. Вот это кара за дела его. Только нужна ли Сысоеву его смерть? Он схватил Семена за плечо.

– Эй, Семен, что с тобой? – Дима затряс его.

Седовласый подал стакан с водой. Семен жадно осушил его и вроде бы даже успокоился, но вот розовый цвет на щеки так и не вернулся.

– Как ты можешь? – спросил старик. Не важно, сколько ему сегодня исполнилось лет, но выглядел он как минимум вдвое старше.

– Как ты так можешь? – повторил он, и в его глаза снова вернулся дьявольский огонек. И еще он плакал. Из его чертовых глаз текли слезы. Дима был в тупике.

– Что случилось-то? – Сысоев действительно ничего не понимал. Как-то странно все обернулось. Вместо раскаяния он слышал обвинения.

– Вера умерла два года назад.

Кто это сказал, Диме уже было все равно. Теперь он и сам походил на рыбу, выброшенную на берег. Он встал, потом сел, потом снова встал. Он бы так и прыгал, если бы его не поймал за плечо седой мужик, круживший рядом, и не усадил его на место.

– Не может быть, – только и смог сказать Дима.

Кто-то передал ему рюмку водки, Дмитрий взял ее и тут же выронил.

– Ведь так не может быть. Правда? – он обратился к Семену.

– Не знаю, сынок, что там тебе привиделось, но племяшки моей нет уже два года. Если хочешь, мы потолкуем об этом, но только не сейчас, потом. Вот так поздравил… – Семен встал и пошел к реке.

– Семен!.. – окликнул его Дима. Но он махнул на него рукой.

– Шел бы ты, малый, домой. – Седой положил руку ему на плечо. – Ты уже сделал, что мог.

Мужчина налил две рюмки. Одну подал Диме, а вторую взял сам. Дмитрий не отказался. К чертям трезвую жизнь. У него сейчас было такое состояние, что, казалось, к чертям вообще жизнь.

* * *

Он очень надеялся, что Вера, или кем бы она ни была, сейчас дома. И она ему все объяснит. Мол, пошутила, так и так, я знать не знаю этих товарищей. Так, услышала что-то где-то, вот и наплела. Он очень этого хотел. Пусть это глупая шутка. Даже тупая, а самое главное, злая. Дима простил бы ее. Вряд ли бы понял, но простил бы. Бред! Это какой-то бред.

Соседки не было. Дима достал пакет, собранный Никиткой со словами: «Батька сказал, вы приличный человек». Приличней некуда. Испоганил человеку вечер этот «приличный». Дима вынул и аккуратно разложил на скамейке под яблоней выпивку и закуску. Никита положил ему бутылку коньяка (ту, что он взял в дар), на утро четыре бутылки пива и тарелку с нарезкой – сыр, колбаса. Слабенькое сомнение в необходимости выпить все-таки было, но он его отогнал, твердо сказав себе: надо выпить! Но, как ни удивительно, не смог выпить больше двух рюмок. Сложил все в пакет и поставил под лавку. У него даже не было особого интереса оставить все на завтра. Он еще не знал, захочет или нет. Утро, как говорится, вечера мудренее. Именно поэтому он и не стал выбрасывать содержимое пакета.

Он еще раз дернул дверь Вериной комнаты и пошел к себе. Спать не хотелось. Ноутбук стоял на столе. Дима подошел и открыл его. Подвинул стул и сел. Операционка загрузилась, и Дмитрий увидел то, о чем забыл напрочь. Файл «Дверь в полу» был пуст. Это его не расстроило. Это просто не могло его расстроить. Во-первых, привычка очень прилипчивая вещь, во-вторых, события последних пары часов уж вряд ли что-либо переплюнет. Ну, разве что собственная смерть. «Тоже выход, – не без тени улыбки подумал Дима. – Не надо будет роман писать, да и долг за пакеты, потерявшие счет, можно будет не отдавать».

Сысоев взял ноутбук и пошел к сараю. Он знал, где ему хорошо пишется, а в подвале будет еще лучше. Все-таки пакет может пригодиться. Дима подхватил его по дороге. Предчувствие незабываемой ночи не покидало его. Алкоголь не самый худший проводник при погружении в роман. Мысли и образы, возможно, будут недостаточно яркими, но для него незабываемыми, это уж точно.

Он спустился в подвал и сел за стол. Посмотрел наверх, на тайник.

Что здесь происходит? К нему подселяется какая-то девка. Выдает себя за племянницу местного Крестного отца. «Вешает лапшу» о каком-то изнасиловании… Стоп! Ну, стоп же, твою мать! Браслет с гравировкой «Кошечке от ее котика» – это что?! Он был здесь. Как он попал сюда и почему она его взяла? Присвоила чужое? Он это может узнать, только когда поговорит с самозванкой. Ведь вернется же она когда-нибудь.

– Вот тогда и потолкуем, – сказал Дима и открыл ноутбук.

Клацнул по папке «Дверь в полу», потом по файлу Дверь в полу. doc и улыбнулся. Он так и знал. Все было на месте. Что-то или кто-то играл с ним. Он улыбнулся еще шире и погрузился в роман.

* * *

– Шлюха!

Дмитрий вздрогнул. Повернулся в сторону лестницы и замер. Лестницы не было. Отец стоял у окна в их доме, в доме его детства. Он был зол.

– Я тебя научу, тварь!

Мать сидела на полу и всхлипывала. Дима встал из-за стола. Он знал (откуда-то знал), что отец сейчас будет избивать мать. И мужчина не заставил себя долго ждать. Он подошел к женщине, слегка пригнулся и ударил наотмашь. Голова матери дернулась и на мгновение повернулась лицом к Диме. Это была его непутевая жена Лена. Дима замер и вжал голову в плечи. Отец замахнулся и ударил еще раз. Снова голова женщины повернулась к Диме. Теперь это было лицо Веры. Когда отец ударил в третий раз, лицо у женщины было маминым.

– Хватит! – крикнул Дима и подбежал к отцу.

Он не узнал свой голос. То есть он определенно понимал, что говорит сам, но вот голос был детским.

– А, щенок! – Отец схватил Диму за руку. – Я тебе покажу, тварь! – Он поволок пятилетнего Диму за собой.

Машина стояла у подъезда. Всю дорогу отец что-то бубнил себе под нос. Дима только смог расслышать: «Я тебя, тварь, проучу». Он тогда не знал, что собирается сделать горячо любимый папа. Что он каким-то образом попал в «тогда», Дима сообразил почти сразу же, когда услышал свой голос. Отец усадил его на заднее сиденье, а сам сел за руль.

– Шлюха! – выругался он и завел машину. – Я ведь любил ее! Понимаешь?

Дима понял, что отец смотрит на него в зеркало заднего вида, а стало быть, и разговаривает тоже с ним.

– Да ты меня не слушаешь, ублюдок! – взревел мужчина и вдавил педаль газа в пол.

Двигатель взревел, и машина рванула с места как раз тогда, когда из подъезда выбежала мама. «Волга» неслась по дороге, обгоняя машины. Дима уже знал, чем закончится эта поездка, но ничего сделать не мог. Когда впереди показался тот самый грузовик, Дима закричал. Перед глазами появились буквы. Он осмотрелся. Подвал. Ни машины, ни отца рядом не было. Дима снова посмотрел на монитор. Попытался уловить смысл написанного, но так и не смог. Все. На сегодня хватит. Если он начал дремать за компьютером, то все, надо отдыхать.

С ним бывало такое, и не раз. Мозг отключался. Он засыпал на несколько секунд, сидя перед ноутбуком. Но всегда обходилось без сновидений. Да и что можно было увидеть за пару минут? Оказывается, можно. Сегодняшнее видение доказывало обратное. Он просто вернулся на тридцать лет назад, в тот день, когда погиб отец. Только теперь эти воспоминания имели другую окраску. Я тебя проучу, сука! Вот она, ключевая фраза, придающая его воспоминаниям новые цвета. Отец намеренно выехал на встречную полосу. Он хотел погибнуть и убить ребенка. Я тебя проучу, тварь!

Глава 8

Дима вытер слезу. Столько навалилось на него. Воспоминания и кошмары, девушки-самозванки и Крестные отцы, обыски и браслеты, Кошечки и Котики. В общем, весело. Ему захотелось позвонить Андрею и попросить забрать его отсюда. Такая тоска засела внутри. Какой-то сгусток скорби, тягучий и обжигающий, выдавливал из него слезы. Ему стало так одиноко. Нет, не именно сейчас. Просто сейчас это чувствовалось особенно остро. Он осознал, что в этом мире он совсем один. Один. Мама умерла, когда ему было двадцать. Тогда в его жизни появилась Лена. Поэтому у него было кому поплакаться в жилетку. Сначала. Потом вроде все шло даже неплохо. Через тринадцать лет она сбежала. И он остался один со своими мыслями. Хреновыми мыслями, которые он топил в водке. Был Андрей, но он не мог ему быть «жилеткой для плача». Да он и сейчас показал себя как «лучший друг», завезя его сюда. Удивительные вещи приходят в голову, когда человек начинает трезветь. Он начинает видеть то, чего не замечал до этого. Мир, скрытый за пеленой хмеля, теперь показывается во всей красе. Только сейчас его душа не готова к этому обилию красок. И она морщится, словно глаз от яркого света. Морщится и причиняет боль, готовую вылиться горючими слезами.

Дима взглянул на бутылку коньяка. Смоляные слезы подступили к глазам. Он не смог их больше сдерживать. Они вырвались вместе со звериным ревом. Дима вскочил и смахнул бутылку на пол. Она не разбилась. Упала набок, и из нее полилась коричневая жидкость. В помещении запахло шоколадом. Дима всхлипнул и побежал вверх по лестнице. Выбежал на улицу и, схватившись за голову, сел на землю спиной к стене.

Его обманули все. Его обманывали на протяжении всей жизни. Отец, когда пытался убить его в отместку матери. Мать, ушедшая так рано. Несмотря на то что ему тогда исполнилось двадцать, он чувствовал, что ему не хватает материнской любви. Лена, когда начала изменять, а потом и когда решила сбежать от него. Андрей… Тут, пожалуй, и придраться-то не к чему. Андрей был хорошим редактором и отличным другом. Но… Что-то было не то в их отношениях. Чувствовалась какая-то прохлада. Андрея понять можно. Общаться каждый день с пьяным человеком неприятно. Даже если это твой друг. Да, черт возьми, даже если это твой брат или отец. Сначала ты чувствуешь легкое беспокойство, потом ты начинаешь раздражаться, а в конце, когда понимаешь, что все бесполезно, ты просто отворачиваешься от друга, от брата, от отца. Андрея винить нельзя. Ну, тогда и Лену винить нельзя. А мама так вообще умерла не по своей воле. Теперь Дима, немного успокоившись, был почти уверен, что и у отца были свои причины, чтобы убить себя и попытаться убить его. То есть получается так: если вокруг тебя вращаются люди, ни в чем не виновные, то ты и есть козел отпущения. Ты тот самый центр притяжения неприятностей.

Ему было непонятно только одно: что он сделал Вере? Кем бы она ни была, умершей племянницей Семена или залетной мошенницей, он не имел к ней никакого отношения. Черт! Он почти влюбился в нее. Что там почти? Он втрескался в нее, как прыщавый пацан в училку химии. Нет, он просто должен ее найти. Найти и выяснить, зачем она это сделала? Зачем, мать ее, она солгала?!

* * *

Дима проснулся. Солнечный свет заливал комнату. Он лежал на диване в своей комнате, что не могло не радовать. Проспал без сновидений. Тоже неплохой знак. При дневном свете вчерашние страдания под луной казались страшным сном. Куда ночь, туда и сон. Единственное, что продолжало его тревожить, так это пропажа Веры. Хотя, вполне возможно, она вернулась и спит в своей комнате или…

мама, мамочка, еще

Нет, он бы услышал. Но все равно проверить не помешало бы. Он встал и пошел к выходу. У двери передумал и завернул в закуток с плитой и раковиной. Умылся, причесал волосы пятерней и посмотрелся в зеркало. Под глазами синяки, лучи, идущие от носа к подбородку, стали глубокими. Верхнюю губу и правую щеку покрывали порезы. Красавец! Дима улыбнулся. Он вспомнил старый фильм, в котором у главного героя спрашивают, показывая на такие же порезы: «Бритва старая?» – «Нет, – отвечает герой, – лицо». Вот так же и с Дмитрием. Лицо старое, а все туда же. Девчонок ему молоденьких подавай.

Дима вышел на крыльцо. Посмотрел на дверь пристройки. Подошел и дернул за ручку. Нет, заперто. Единственное место, где он надеялся застать Веру, была избушка на курьих ножках «девушки из восьмидесятых». Он накинул навесной замок, защелкнул и пошел к калитке.

Через час с лишним он еле отыскал дорогу. Спросить было не у кого, а сам он был здесь всего один раз и то слегка в нетрезвом состоянии. Кое-что отложилось в памяти, а кое-что будто стерли ластиком. Дом стоял там же, где и последние несколько десятков лет. Вот только Дима сомневался, чтобы он смог прийти в такую негодность за пару дней. Дом был в таком состоянии, что, на чем держалась крыша, для Димы оставалось загадкой. Во дворе валялись кастрюли с отбитым дном, консервные банки и пластиковые бутылки. По всему было видно, что даже если здесь хоть кто-нибудь и появляется, то ненадолго, чтобы выбросить мусор.

Заходить внутрь не хотелось. Ему почему-то казалось, что, как только он туда войдет, крыша непременно обрушится. Но проверить надо. Не мог же ему привидеться нормальный дом. Он и тогда не был идеальным жилищем, но сейчас это вообще ни на что не похоже. Дима даже подумал, что будь в деревне бомжи, то они побрезговали бы жить здесь.

Он ступил на шаткое крыльцо. Едва не упал с мыслью о том, что крыша его не накроет. Пока. Сначала он сломает себе ногу, а потом уже упадет крыша. Доска под ногой треснула, но устояла. Он переступил и вошел в дом. Пол в дальнем левом углу был разобран, и в прореху Дима увидел землю. Какое-то бледное растение раскачивалось из стороны в сторону. Недостаток света сделал из него призрак флоры. Дима прошел в комнату. Тут пол был цел, но настолько наклонен, что если бы он был на роликах, то уехал бы в правый угол под собственным весом.

Дима осмотрел помещение. Сразу у двери стоял разделочный стол. Кружка лежала, закатившись в угол. Он подошел и поднял ее. Розовая, с потертым именем «Вера» и без ручки. Он покрутил ее в руках. Ему пришла странная картинка. Он видел эту кружку. С ручкой и сияющую новизной. Вера сидела и пила из нее чай. Кружка была повернута к нему надписью. Ему становилось смешно, когда девушка подносила кружку к подбородку и на секунду замирала перед тем, как глотнуть из нее. Имя как раз находилось под ее лицом, и это очень походило на картинки из какого-нибудь учебника с подписями под ними. Если бы он был трезв, его бы это не развеселило так. Но он был пьян, и его понесло. Дима представил, что сейчас тетка Веры тоже достанет кружку с надписью «привет из 80-х» и присоединится к их галерее иллюстраций. Он даже подумал, что и на граненом стакане у него в руках написано «Дима».

Он поставил кружку и пошел дальше, к столу, за которым они сидели в прошлый раз. Стакан был перевернут вверх дном. Надписей на нем, что вполне понятно, не было. На нем вообще ничего не было. На фоне окружающей разрухи он выглядел стерильным, словно белая лабораторная крыса среди рыжих озлобленных тварей. Стакан кто-то протер, чтобы уничтожить следы пребывания. Кто бы это ни был, Дима решил, что это непременно бесчестный человек. Только ему очень хотелось верить в то, что это не Вера.

* * *

Он вернулся в деревню так же, как и ушел из нее. Дима не мог понять, что Вере было от него надо. С тем, что две Веры – мошенницы, он уже определился. Но мошенники потому и мошенники, что обманывают людей в корыстных целях. Работа у них такая. А эти как-то вхолостую. В конечном итоге он не только ничего не потерял, но приобрел. Секс, которого у него не было года два, наверное. К черту секс! Он приобрел уважение к себе, нужность кому-то. Вот именно на фоне этих приобретений теперь он особенно остро чувствовал и потери. Его все-таки обманули. Эти суки его одурачили. Он привык к Вере. Привык? Дима влюбился в нее. Именно поэтому ему так и тяжело сейчас.

– Эй, писун!

Дима дернулся. За раздумьями он и не заметил, как подошел к магазину Семена.

– Чего ты вытаращился?

Перед Димой стояла «сладкая парочка». Ярость буквально накрыла его с головой. И это, скорее всего, было видно по нему, потому что хулиганы отошли в сторону, а спортсмен вообще задрал к груди руки.

– Так ты денег не дашь?

Дима еще раз взглянул на мужчин.

– Я не спросил, – нашелся спортсмен. – Я констатировал факт.

Надо же?! Констатировал факт. Гуманитарий, бляха. Мастерство не пропьешь? Диму это повеселило, и, пока не дал волю мышцам лица растянуться в улыбке, он поспешил к магазину. Он очень хотел поговорить с Семеном Макаровичем. Констатировать факт, так сказать, собственного остолопства. И, конечно же, извиниться перед ним за испорченный праздник.

Семен сидел за прилавком на барном стуле и читал газету. Когда звякнули колокольчики, он поднял голову, переместил очки на лоб и вместо ожидаемого «пошел отсюда» улыбнулся и произнес:

– Привет, Дима. А я тебя жду.

Он отложил газету, слез со стула и вышел из-за прилавка.

– Пойдем-ка, я тебе кое-что покажу. – Семен показал на подсобку и отошел в сторону, пропуская Диму вперед.

Сысоев посмотрел в красное лицо хозяина магазина и, не заметив и намека на обман, прошел в подсобное помещение. С опаской посмотрел в ту сторону, где в его сне под штукатуркой находился автомобиль. Сейчас было все нормально. Два холодильных шкафа с логотипом Pepsi трудились на благо человечества.

– Присаживайся, – указал Семен на плетеную мебель и пошел к запасному выходу.

Он вернулся быстро с какой-то большой книгой. Дима даже не успел сесть.

– Ты садись, садись. В ногах-то правды нет.

«Ее ни в чем нет», – хотел сказать Сысоев, но передумал. В конце концов, он зашел сюда, чтобы извиниться, а не искать правды. Хотя…

– Вот смотри.

Семен открыл книгу и повернул к Диме. Это был фотоальбом.

– Вот здесь ей три.

Сначала Дима не понял, о ком речь. Но когда посмотрел на черно-белое фото и подпись под ним, понимание пришло само. Под снимком пухленького личика с красивыми большими глазами значилось: «Вера – 3 годика».

* * *

Дима был ошарашен. Мошенница и Вера были похожи друг на друга как две капли воды. Почему? Почему все так? Либо он видел призрака, либо Семен лжет. Дима склонен к более рациональному ответу. То есть Семен его обманывал от начала и до конца.

Дима продолжил молча листать альбом, вскользь просматривая снимки незнакомых ему людей. Бред. Чтобы поймать его на лжи, нужно что-то… Нет. Ну нельзя же сказать ему: а не мог бы ты отвести меня к ее могиле? Нельзя. Хотя как последний вариант вполне сгодится. Не сейчас. Вдруг в череде незнакомцев Дима разглядел что-то знакомое. Он всмотрелся. Блузка с подплечниками, лосины и взъерошенная мочалка на голове. Это была та самая тетка из избушки на курьих ножках. Тетя Вера, путешественница во времени, привет из 80-х.

– Это кто? – спросил Дима, развернув альбом к Семену.

Семен Макарович опустил со лба очки на переносицу и всмотрелся в изображение.

– А это Верка. Сестра моя двоюродная. Непутевая.

– Почему непутевая?

– Да влезала она в разные истории.

– Вы сказали: «влезала»?

– Да. Из последней мы не смогли ее вытянуть. В 86-м ее зарезали. Ей было всего двадцать четыре. Убийцу так и не нашли. Труп лежал в заброшенном доме, там, за кукурузными полями. По всему было видно, что у них там была попойка. Вот что странно: один стакан был перевернут вверх дном, а отпечатки с него вытерты.

У Димы внутри все похолодело. Она там жила. Черт возьми! У него затряслись руки. Альбом не выдержал такой тряски и выпал.

– Что с тобой, Дима?

– Нет, ничего. – Он взял себя в руки, поднял альбом и положил его на стол. – Все хорошо.

– Это случилось за пару дней до рождения Веры, племяшки. Говорил я им, нельзя называть девочку именем усопшего, да еще и жившего как паразит человека. Не послушали. Через двадцать четыре года маленькой Веры не стало.

Почему он сказал: «маленькая Вера»? Какие-то ассоциации с фильмом?

…мама, мамочка, давай…

– То, что она вместе с именем унаследовала от тетки и ее отношение к жизни, так не раздражало, но мне было неприятно каждый день видеть ее с новым ухажером. Я ей нашел мужа. Сашка только из армии пришел. Красавец, спортсмен…

Спортсмен? Вот так поворот!

– Ты его, кстати, видишь часто у моего магазина.

«У моего магазина». Это прозвучало как «он живет в моей деревне, потому что я ему позволяю». Что ж, вполне «по-кущевски».

– Он и пить-то начал после смерти Веры. Четыре года они прожили. Не скажу, что душа в душу, но складно жили. Пока… – Семен замолчал.

Дима поднял взгляд. Семен смотрел на него, будто спрашивая: а оно тебе надо? Надо, Семен Макарович, надо.

– В ту зиму Верка загуляла, вильнула хвостом, сучка. В то время я уже продал дом… в котором ты живешь… Новый хозяин позволил Сашке с Верой жить в пристройке. Он приезжал только летом, и ему хватало основного дома. К тому же, как он сказал, ему нужно было, чтобы кто-то следил за домом. Я не знаю, какая вожжа ей под хвост попала? Четыре года все было нормально. А тут девка в разнос пошла. И то ей не так, и это, капризная стала, как пятилетний ребенок. В общем, загуляла Верка, и это заметил Саня. Он начал пить. Понимаешь? Не пил, а тут начал. Я его и так, и эдак. Мол, что случилось, сынок? Добровольное превращение в животное происходит неспроста, этому должна быть причина. Понимаешь?

Дима понимал. Все понимал. Особенно то, что каждый алкаш сможет найти себе оправдание. Хотя доля правды в этом есть. Что-то действительно становится толчком. Какая-нибудь житейская неурядица подводит его ко рву, наполненному водкой. А берега у этой речушки зыбкие. И если вовремя не отойти на безопасное расстояние, то можно и вовсе захлебнуться. Так что Дима прекрасно понимал. И что удивительно, сейчас он был на стороне Сашки-спортсмена.

– И он мне проболтался. Как-то по пьяни взял и выложил мне свои подозрения. Так, по-простому, без приукрас. Мол, шлюха твоя племяшка, дядя Семен. Понимаешь? Я, честно тебе сказать, не был готов к этому. То есть, конечно, первый год я ждал от Верки чего-то подобного, но тогда… Другой на моем месте морду набил бы сопляку, но я-то знал… Ну, нельзя было ее называть таким же именем! Нельзя! Мы решили подкараулить и отвадить кобеля от сучки. То, что это не местный, было понятно сразу. Местные у меня вот где! – Семен поднял кулак и затряс им. – Без моего спросу к ней бы и на сто метров никто не подошел, не то чтобы… Мы их застукали как раз в той части дома, где сейчас живешь ты. Разговора не получилось. Сашка разнервничался, да еще и пьяный был… Влупил он этому залетному. Крепко так приложил, что он взял и отрубился. А Верка вырвалась и побежала на улицу. Я думал, что в ментовку… ну, жаловаться… Поэтому-то и не спохватился сразу. У меня ж они вот… – Снова его пухлый кулак взметнулся вверх. – Но она побежала в сарай. Подперла чем-то дверь и вскрылась. Вспорола себе вены и живот каким-то ржавым серпом.

Он замолчал, взял альбом и, прижав его к груди, произнес:

– Не надо было ее называть тем же именем.

Дима посмотрел на Семена. По побледневшим щекам его потекли слезы.

* * *

Дима шел через мост с пакетом от Семена. Почему он их брал? Он и сам не понимал. Его прикармливали, чтобы потом выловить? Сегодня у него появилось то самое желание, которого, он думал, не будет уже никогда. Дима очень хотел напиться. Перед выходом из магазина он все-таки спросил, что стало с этим охотником до чужих жен. Выжил, сука!

– А что ему сделается, паскуде? – ответил Семен. – Пока мы дверь ломали да вокруг Верки хлопотали, убег, падла. Да он-то, по сути, и не виноват. Сучка не захочет, кобель… – Семен развел руками.

Сучка не захочет. Это же о его жене. Это точно о его жене. Вся эта история, конечно, интересная, но его беспокоило другое. Это ж как надо напиваться, чтобы видеть призраков. Да что там видеть? Ты как-то и потрахаться был не прочь. Дима остановился. Как это ему все не нравилось. Одно дело, когда ты видишь образы, ну, или слышишь голоса. О вербальных и визуальных галлюцинациях он слышал, да и о тактильных тоже краем уха. Но, насколько он помнил, тактильные галлюцинации основываются на чем-то неприятном, типа пауков или слизней, ползающих по коже. О приятных «мама, мамочка, еще, давай» он ничего не слышал. Да, дело плохо. Тут уже психолог не поможет. Тут нужен психиатр.

Дима вошел во двор. Осмотрелся. После услышанного это место выглядело как-то зловеще. Девушка серпом по животу в сарае. Не хватало мужика с молотом. Но Диме почему-то казалось, что и он еще будет. Только надо подождать. В рассказе Семена Макаровича все складно и даже на первый взгляд придраться не к чему. Но было что-то… что-то, что заставляло усомниться в правдивости рассказа. Может, не всего, какой-то его части, может, это была вообще не ложь, а некая недосказанность. Опущение имени любовника Веры настораживало, но если, к примеру, он не местный, то его имя Диме ни о чем не скажет. О подвале и кабинете человека, явно недалекого от литературы, Семен даже и не заикнулся. А о том, что дверь в полу закопана, и вовсе молчок. В целом подумать есть над чем.

День угасал. Солнце клонилось к деревьям там, за кукурузным полем. Содержимое пакета он сложил в холодильник, а сам вышел на улицу. Ему не хотелось находиться в комнате, где… А что, собственно, особенного здесь произошло? Ну, дали по зубам этому сукину сыну, и все. А вот в сарае действительно произошла трагедия, но его туда тянуло. Дима вспомнил о романе. Каким-то образом текст пропадал в комнате и появлялся в сарае. Будто кто-то заставлял его работать именно там. Кто-то, кто… Вера?

Дима посмотрел на сарай. Дверь была открыта, как и в первую их встречу. Он медленно пошел по дорожке. Так громко щебень не шуршал даже в кошмарных снах. На мгновение ему показалось, что он идет по черепам и они производят этот мерзкий звук, когда трутся друг о друга. Мурашки побежали по спине. Диму передернуло. Ему не было так страшно даже после многочисленных кошмарных снов. Дима очень жалел, что не прихватил с собой кочергу или совок.

Он подошел, заглянул в сарай. Подвал был открыт, и оттуда на него смотрела Вера.

* * *

Вера скрылась, как только Дима вошел в сарай. Он постоял перед дверью в полу, раздумывая, войти или нет. Потом все-таки решился и ступил на лестницу.

Она сидела за письменным столом и что-то печатала на его ноутбуке. Дима сделал шаг к ней и остановился. Девушка на него даже не посмотрела. Она с мастерством секретаря-машинистки пробегала своими тоненькими пальчиками по клавиатуре, не отрывая взгляда от дисплея.

– Вера? – позвал Дима и сделал еще шаг. – Вера, ты меня слышишь?

Пальцы бездвижно повисли над клавиатурой, но девушка продолжала, не моргая, смотреть на экран.

– Вера?

Она резко повернулась к нему лицом. До этого он видел только левую сторону лица. Теперь она показала ему и правую. Кожу будто содрали, вместо глаза зияла багровая дыра, волосы кровавыми сосульками облепили изжеванное ухо.

– Что с тобой? – прошептал Дима. – Где ты была?

Вера улыбнулась. Правая щека треснула, обнажив золотые коронки. От жуткой улыбки Диму бросило в дрожь. Вера ничего не сказала, развернулась к ноутбуку и снова начала печатать.

Дима едва нашел в себе силы, чтобы сдвинуться с места. Когда у него это все-таки получилось, он подошел к Вере и глянул ей через плечо. Он сначала не смог разглядеть, но потом просто пришел в ужас от увиденного. Три слова, чередуясь через запятую, заполняли всю страницу. Мидзару, Кикадзару, Ивадзару. Он хорошо знал значение этих слов. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю. Но почему она преподносит эту фразу в истинном свете? Почему не написать так, как ее привыкли слышать все? Вера снова замерла, руки повисли над клавиатурой. Дима вздрогнул и сделал шаг назад. Оступился и упал на диван. Девушка встала. Стул упал. Вера развернулась к нему лицом и вмиг оказалась рядом с ним. Дима боялся пошевелиться. Девушка подняла руки к глазам, закрыла их. Мидзару. Потом закрыла уши. Кикадзару. Последним был рот. Ивадзару. Вера опустила руки и пошла к лестнице. Дима подождал, пока она скроется, встал с дивана и подошел к столу. Ноутбук был закрыт. Он открыл его. Поискал файл, в котором Вера писала свое послание, но его нигде не было. Дима открыл «Дверь в полу» и просмотрел свой текст. Нет, «трех обезьян» там тоже не было. Галлюцинации? Или она успела стереть то, что напечатала? Или?.. Ему срочно нужно позвонить Андрею. В доме произошло самоубийство или убийство (все-таки Дима склонялся к последнему). Вера… Призрак Веры что-то хочет сказать ему. Подсказать, где искать. Андрей знает хозяина, а хозяин знает, что здесь на самом деле произошло. Теперь Дима был просто уверен, что Семен его обманул. Он не назвал ему имя ни того, кому он продал дом, ни того, кого побил Сашка. Сашка! Хорошая идея, а что, если попытаться разговорить Сашку? Тем более что для разговора у него все есть.

Дима выключил компьютер и пошел к лестнице.

* * *

Он нашел их у реки на том месте, где вчера был юбилей. Солнце уже скрылось за деревьями, но было еще светло. Сашка-спортсмен и его приятель сидели на подстеленном покрывале. Между ними был накрыт скудный стол – бутылка водки, два огурца, кусок хлеба и луковица. Они что-то громко обсуждали. Диму они заметили, когда он подошел к ним вплотную. Сашка взмахом руки резко оборвал рассказ друга:

– Погоди-ка, Толян.

Толян замер.

– Писун, а ты какими судьбами здесь?

– Да вот, – Дима поднял пакет со спиртным, – захотелось выпить, а компании подходящей нет.

– Ну, ты попал как раз туда, куда хотел, – улыбнулся спортсмен. – Бросай якорь, братуха. – Он похлопал по покрывалу рядом с собой.

Дима не стал ждать повторного предложения. Сел, достал из пакета две бутылки водки, пакет яблочного сока и банку грибов. Семен действительно его подкупал.

– О-о-о! Братушка, да ты сегодня банкуешь? – Толик потер руки.

Разлили, выпили. Дима не отставал. Анатолий рассказывал о какой-то пьянке, где они «оприходывали Юльку Веретено». Забавная история (судя по тому, как Толян погыгикивал, она таковой и являлась) как-то не увлекла. Дима все время думал, как вывести на разговор Саню. Не мог же он сказать, что знает об измене его жены и ее смерти. А если даже и мог, то остальная часть, где речь пойдет о призраках, может насторожить спортсмена, и он в лучшем случае замолчит, а в худшем набьет ему морду.

– А знаешь, почему Веретено? – спросил Толян.

Дима не был уверен, что хочет это знать. Но Анатолию было наплевать, хочет или не хочет. Он просто говорил.

– Она вертится, когда…

– У тебя какие-то проблемы? – вдруг спросил Сашка у Димы.

Сысоев открыл рот. Такого поворота он не ожидал. Нет, он, конечно, был возможен, но Дима не был готов к такому вопросу. Вопрос означал одно: конец пикника. Что бы он сейчас ни ответил, у него будут проблемы. Но Дима решил рискнуть.

– Я знаю, что произошло в твоей семье.

Реакция собутыльников была еще более неожиданной, чем вопрос о проблемах. Анатолий присвистнул, поспешно встал и удалился к реке. Сашка хмуро посмотрел на Диму и сказал:

– Она никогда не была моей семьей. – Он, казалось, протрезвел. – Точнее, так и не стала ею. Хотя, видит бог, я хотел этого больше, чем кто-либо. Я знал, что она на передок слабая, но… Ты знаешь, что такое любовь?

Знал ли он? Дима задумался. Не любил бы он Лену, разве был бы таким болезненным разрыв с ней? Или это просто боль собственника, потерявшего козу, машину или дом? А может, любовь со временем превращается в чувство собственности? Черт его знает. Он не мог ответить на простой вопрос. Поэтому Дима пожал плечами.

– Я влюбился в нее. Я влюбился в нее еще в школе. Но у каждого из нас сложилось… Ни хрена у нас не сложилось!

Он замолчал. Тишина неприятно давила на уши, и Дима решил нарушить ее:

– Она любила тебя?

Зачем он это спросил? Наверное, хотел понять, любила ли еще его Лена, когда изменяла. Александр поднял на него глаза и улыбнулся. Хищно, зло.

– Самое главное, что я любил ее.

Дима понял, что был прав. Это чувство собственника. Он владел ею как вещью. Стоило кому-то воспользоваться его имуществом, он ломает его. Да, да. А почему бы и нет? Ведь вполне можно рассматривать и такую версию. Ублюдок застукал свою ненаглядную и убил ее. Серпом или молотом, не суть важно. Горе-любовника, может, тоже, но вряд ли. Если он не местный, то его могут хватиться. А у Веры из родни только дядя Семен, который по какой-то причине укрывает убийцу своей племянницы. Да, так и есть. Любовника он отпустил, а с Верой жестоко расправился.

– Давай лучше выпьем, – предложил Сашка. Ухмылка сменилась довольно приветливой улыбкой. – Что случилось в доме, в котором обитаешь, ты наверняка наслышан от крестного.

Дима думал, что ослышался.

– От кого?

– От крестного моего, дядьки Семена.

Не сказать, что эта новость стала шоком для него, но он был удивлен. Вот почему Семен Макарович так глотку рвал за спортсмена. Дима вспомнил, с какой ненавистью и пренебрежением Семен говорил о Вере-сестре и о похождениях Веры-племянницы. Надо понимать, на весах чувств краснолицего с небольшим перевесом победил Сашка. То есть из всего этого выходило (теперь уж наверняка), что все его подозрения о причастности любовника или хозяина дома были напрасны. Виновник самоубийства или убийства сидел в полуметре от него.

– Ну, так что, накатим? – Саша поднял бутылку и показал Диме. – За любовь.

* * *

Мозг отказывался переваривать информацию в таком виде. Она была сырой и сочащейся кровью, как кусок свинины в мясной лавке. Было ясно одно, что если ему не лгут, то что-то недоговаривают точно. Цели их вполне понятны. К ним приходит придурок с заявлением, что общается с девушкой, погибшей пару лет назад. Хорошо, если он действительно придурок. А если он таким образом пытается докопаться до истины? Вот тут они и врубают инстинкт самосохранения. Озвучивают официальную версию. Самоубийство.

Дима смотрел «Новости-24» по РенТВ. Когда появился этот канал, он не знал, но ему было все равно, что смотреть. Новости по РенТВ ничем не отличались от новостей по НТВ. Тот же бред, выгодный верхам. Единственное, что он смотрел с удовольствием, так это советское кино и мультипликацию. Дима прекрасно понимал, что и тогда была пропаганда. Но она хотя бы так не отупляла, как реклама прокладок и лекарственных средств от запора и энуреза. Одебиливание народа не за горами.

«А я первый», – подумал Дима.

Какого черта он вообще затеял все это? Он же не герой. Не герой из своих романов, бороздящий на своем звездолете просторы Вселенной.

– Я влез в это, потому что думал, она живая, – вслух произнес Дима. – Живая!

Но последнее видение дало понять ему, что девушка мертва. Черт, мертва! И она чего-то хочет от него. Но чего? Вообще в призраков он не верил. До этого. Он скорее готов был поверить в жизнь в центре Луны, чем в нее же после смерти. Но это было тогда, давно, миллион лет назад в московской квартире. Сейчас он не знал, чему верить, а чему нет. А самое главное, его тревожило послание Веры. Три обезьяны. Мидзару, Кикадзару, Ивадзару. Ничего не слышу, ничего не вижу, ничего не говорю. Эти три фигурки означали не просто глухоту, слепоту и немоту. Это был своего рода оберег от зла.

– Со мной никогда не произойдет зла, – сказал Дима и приложил руки к ушам, – если я не услышу зла. – Руки переместились на глаза. – Если я не увижу зла и если я не скажу зла. – Он закрыл руками рот.

Оберег от зла… но что она этим хотела сказать? Ведь понятно, что себя она не уберегла. Она хочет предупредить его? Он не понимал собственной роли, отведенной ему в этой драматической постановке. А может, она просто хотела сказать, что их было трое? Три ублюдка, допустивших погибель девушки. Дима все больше склонялся к мысли, что здесь произошло убийство. Изнасилование и убийство. Три выродка. Двух он знал. Третий оставался в тени. На ум приходил только Толик. Но Дима тут же отмел эту мысль. Анатолий был полным ничтожеством. Сысоев вспомнил, как он вскочил с покрывала, когда понял, что назревает конфликт между Димой и Сашей. Нет, он не боец. Они бы даже его пьяным (тем более пьяным) с собой не взяли. Он мог все разболтать. А оно им надо? Толик точно отпадает. Тогда кто? Дима и знал-то здесь немногих, но его выбор тут же пал на Стасыча. Местный участковый был представителем власти, а власть здесь… Дима вспомнил новостные сводки о Кущевской трагедии. Без представителей власти мало где обходится.

Спать совсем не хотелось. Сысоев решил пойти в сарай и попробовать хоть что-нибудь написать. Что-то любимый друг давно не звонил. Надо бы напомнить о себе, похвастаться написанным и попросить деньжат. Но это завтра, а сегодня – «Дверь в полу».

Глава 9

Сашка боялся. Впервые за столько лет ему было страшно. Он боялся какого-то писаку, писуна. Конечно, не его лично, а того, что может последовать после его вопросов. Последовать может страшное, а именно арест по статье, мягко говоря, нерукопожатной. Надо что-то делать. Что-то решать с этим бакланом. Сашка встал, пошатнулся, едва не наступил на руку Толяну и пошел к реке. Толик всхрапнул, что-то пробубнил и, перевернувшись на другой бок, снова уснул.

Саня умылся, провел мокрой ладонью по сальным волосам, снял олимпийку и повязал ее себе на пояс. Все. Решено. Если еще минут пять назад он хотел возложить все на крестного (он его втянул, пусть и вытягивает), то сейчас было решено закончить с этим делом без разрешения Семена. Ему не нужно ничье разрешение.

Сашка подошел к мосту. Луна освещала потрескавшееся бетонированное покрытие. На другом конце моста стояла девушка. Он знал в деревне всех, но эта была… Сашка замер. Он был уверен, что это Вера. Девушка засмеялась. Весело и звонко. Шлюха злила его. Мертвая девка бесила его. Вера снова засмеялась и, задрав подол сарафана, побежала к дому, где жил писака. Саня заревел.

Она была жива! Шлюха была жива, и теперь они с писуном могут сдать их. Да клал он на всех! Они сдадут его, Сашку. Каким образом ожила эта потаскуха, он не знал. И от этого становилось страшно. Он видел ее труп. Он слышал хруст сломанных костей черепа. Он видел, как ее опускали в гроб. Он видел! А самое главное, он слышал треск ее башки! Мерзкий звук. Его всегда передергивало, когда он вспоминал. А теперь он хотел забыть. Забыть!

Саша, отогнав страх, пошел к дому, в котором уже не был два с лишним года. Калитка была открыта. Саша заглянул во двор. Писатель сбежал с крыльца и пошел к сараю. Когда постоялец скрылся внутри покосившейся постройки, Александр пересек двор от дерева к дереву, от дерева к дому.

В коридоре остановился. Посмотрел на кухню. Нет, слишком мала. Если туда еще зайдет и писатель, то они умрут оба. От удушья. Саша вышел на крыльцо и посмотрел в сторону сарая. Можно было спрятаться за него, подождать, пока заснет, а потом просто придушить подушкой. Ведь именно так он и хотел убить эту шлюху. Только она спала как… шлюха. Он захотел трахнуть ее. И ведь его понять можно. По крайней мере, он сам себя понимал. Они не жили как муж с женой уже около полугода. Вот он и решил взять то, что по праву принадлежало ему. Он взял ее, как только было душе его угодно, а потом (несмотря на то что лицензия на ее убийство была у него в кармане, Саня передумал ее убивать) она собственноручно подписалась под смертным приговором. Она говорила и говорила. Что напишет заяву и посадит его. Она даже, хихикая, рассказала, что с ним сделают в тюрьме то же самое, что он сделал с ней пять минут назад. Вот у него и засвербело в заднем проходе, а если проще сказать, заиграло очко, которое ох как настрадается, если она приведет в исполнение свои угрозы. Он не хотел это слушать.

Саня даже не понял, откуда взялся молоток. Он будто был в его руке с самого начала. Саша просто забил ее. Даже когда она уже была мертва, он бил и бил. Правая сторона лица стала похожа на кровавую маску, глаз вытек. И вот тогда Саша понял, что хочет еще. Он трахнул ее снова. Только теперь он уже не слышал угроз и упреков. Девочка была как шелковая. Впервые за четыре года совместной жизни занятие сексом удовлетворяло обоих.

Когда он очнулся, оторвался от воспоминаний (местами даже приятных), к сараю бежать было поздно. В окне погас свет, а это значило, что писатель вот-вот выйдет оттуда. В комнату возвращаться тоже нельзя. Подсказка резанула слух. Скрип открываемой двери пристройки. Саша, не выпуская из виду сарай, шагнул в темную комнату.

Присутствия кого-то чужого, враждебно настроенного, он не замечал до самого последнего момента. То есть до тех пор, пока его не сбил с ног сильнейший удар. Смех, раздался смех. Вера была в комнате. Сетка на кровати скрипнула. Саша посмотрел туда, но никого не увидел.

– Тебя будут иметь шваброй. Наденут гондон и… Зачем гондон? Ты же и есть гондон. Они тебя наденут на швабру. Потом по очереди дадут в рот…

– Заткнись! Заткнись, дрянь! Ты же мертва! Ты не можешь мне угрожать! Ты ничего не можешь мне сделать!

Девушка появилась справа и шепнула на ухо:

– Ты для себя сделал все сам.

Он повернулся к ней, но она исчезла.

– Ты родился гондоном.

Теперь она сидела на кровати, скрестив ноги.

– А раз ты таким родился…

– Заткнись!

Она снова исчезла.

– Заткнись, пожалуйста, – захныкал Саша. – Я не хочу это слушать.

Вера стояла за его спиной.

– У тебя только один выход. Ты должен тихо лежать в упаковочке, иначе рискуешь быть использованным.

– Я не хочу… Я не хочу это слушать!

Саня закрыл руками уши и начал раскачиваться из стороны в сторону.

– Тебя будут опускать каждый день, макать головой в унитаз, мочиться на тебя…

Он упал на колени и зарыдал.

– Нет! Не хочу! Я не хочу это слушать!

Вера появилась перед ним. В руке у нее был молоток. Сашка понял, она хочет отомстить. Радостная, но глупая мысль пробежала где-то на задворках сознания. «Меня не посадят». Он попытался убрать руки от головы, но они будто приросли к ушам. Саша в панике задергался.

Девушка подошла ближе. В другой руке у нее было два гвоздя. Сотка или стопятидесятка. Она приставила острием к руке гвоздь и ударила по шляпке молотком. Жуткая боль пронзила тыльную сторону ладони. То же самое она проделала и со второй рукой. А потом он услышал хруст ломаемой кости. Гвоздь, пробив барабанную перепонку, вошел в голову. Странным образом Саша был обездвижен, но все еще жив. Гвоздь убил его еще до того, как коснулся серого вещества.

* * *

Дима дернулся. Наверху что-то упало. Ящик с инструментом или гвоздями. Дима посмотрел на монитор. Вдохновение ушло. Черт бы побрал того, кто там лазает. Вдруг эта мысль ужаснула его. Кто может там лазить среди ночи? Ящик с гвоздями не сдует сквозняком. Он пожалел, что не взял с собой кочергу. Он скоро повесит себе на пояс кочергу и будет ходить с ней по деревне. Будет этаким деревенским дурачком. Все к тому и идет. Призраки, насильники и убийцы, три обезьяны и дверь в полу.

Сысоев встал и пошел к лестнице. Каждый его шаг отдавался болью в голове. Не надо было пить с этими придурками. Он высунул голову из проема и осмотрел сарай. Ящик валялся у кресла, гвозди и саморезы были рассыпаны рядом. Его могла свалить чья-нибудь кошка. Дима поднялся наверх. Подошел к ящику, махнул рукой и пошел к двери. Становиться на четвереньки и собирать это барахло ему хотелось меньше всего. Что бы с удовольствием он сейчас сделал, так это выпил бы баночку пива. В холодильнике его как раз ждала парочка покрытых испариной жестянок.

Дима выключил свет. Еще раз обернулся на ящик, потом посмотрел на дверь в подвал. Почему-то он все еще ждал подвоха от двери в полу. Точнее, не совсем от нее. Он все время ждал, что оттуда выйдет кто-нибудь. Но нет, сегодня у призраков были какие-то другие дела. А у него только одно – выпить пива. Он вышел во двор. Зевнул и только теперь понял, что очень хочет спать. Так что пиво могло и подождать до завтра.

Дима, не раздеваясь, лег на застеленный диван. Он провалился в сон, как только коснулся подушки. И практически сразу же ему приснилась мама. Она плакала. Он почему-то ее такой и запомнил. Может, потому, что он ее и доводил до такого состояния. Дима, учи уроки. Не хочу. Дима, сходи в магазин. А на конфеты дашь? Дима, почисть зубы. Я вчера чистил. Димочка, вставай в школу. Да что мне с твоей школы? И так далее, и все в том же духе. Да лучше б ты с отцом тогда погиб. Нет, она так не говорила, но Дима читал это в ее глазах. И наверняка, чтобы скрыть эти мысли, она плакала. Почти все время плакала. Ну, хватит, подходил он к ней, перестань. Вот на что его хватало. У постороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, что Дима ненавидит свою мать. Но это было обманчивое впечатление. Он ее очень любил. Может быть, как-то по-своему, но все же. Потом, повзрослев, он понял, что это он загнал ее в могилу. Родители отдают своим чадам все: любовь, нежность и свое здоровье. Он каждый раз, начиная с пятилетнего возраста, отбирал у нее кусочек здоровья. В тот день был первый кусочек.

– Сынок, ты сказал об этом папе?

Мальчик опустил голову и всхлипнул.

– Зачем?! Зачем, дрянной мальчишка?!

Дима молчал.

– Он же теперь убьет меня.

– Нет! – Дима поднял большие полные слез глаза на маму. – Нет! Он не убьет. Он никого не убьет. – Он не выдержал и зарыдал.

– Убьет, – тихо сказала мама.

Потом сон помутнел. Либо это слезы застилали глаза, но Дима видел только силуэты. Один силуэт (отец?) все время бегал перед глазами.

– Я решила от тебя уйти, – кротко сказала мама, будто не разрывала с мужем, а только спрашивала у него на это разрешение.

– Чего тебе не хватает?! Шлюха! Отвечай!

Женщина только пожала плечами. Отец сделал резкий выпад в ее сторону. Раздался громкий шлепок, и мама заплакала. Дима вжал голову в плечи. Ему тоже хотелось плакать. Ведь это он виноват в том, что папа сейчас бьет маму. Он рассказал ему, что они собрались убежать с мамой от него. Он не предатель, просто отец спросил, а Дима не смог солгать.

Отец схватил маму за волосы и начал таскать по комнате. Она смиренно висела у него на руке.

– Хватит! – взревел Дима. Он даже присел от собственного голоса не пятилетнего пацана, а мужчины тридцати пяти лет.

На лице отца читался страх. Он отпустил мать.

– Ах ты, сукин сын! Ха. – Отец хохотнул, и страх из глаз ушел. Его заменила ненависть. – Как метко. Сукин, – он показал на мать, – сын, – ткнул пальцем в Диму. – Ты на отца будешь голос повышать?

Дима знал, что это сон, но все равно боялся. Как тогда. Сейчас было все, как тогда.

– Ну-ка, пойдем, прокачу.

Он схватил Диму за руку и поволок к двери.

– Ты, сука, еще пожалеешь!

Когда отец запихивал его на заднее сиденье, Дима понял, что описался. А когда они выехали навстречу «КамАЗу», он проснулся.

* * *

Запах мочи был невыносимым. Дима встал. Он плохо понимал, где находится. Посмотрел в окно. На улице уже рассвело, но было пасмурно. Он принюхался. Мочой пахло от него или от дивана, на котором он сидел. В любом случае это значило только одно: он обмочился, как несмышленый ребенок.

Дима искупался и переоделся. Солнце начало проглядывать из-за туч, но настроение лучше не становилось.

Телефон зазвонил, когда Дима уже сидел в сарае, поглядывая на дверь. Все-таки он считал, что она таит в себе какую-то опасность. Дима начал связывать ее открытие и прояснения в голове. Если раньше об аварии он мог вспомнить только, что отец погиб и поэтому машины зло, то сейчас у него было кое-какое представление о том дне. И самое неприятное, конечно, было то, что Дима, похоже, на хрен никому не сдался. Все были заняты выяснением отношений. О Диме вспомнили, когда папа захотел отомстить маме. Неплохо так отомстить. Убить ребенка, и дело с концом. Ну, как говорится, на что ума хватило. Кто-то ссыт тебе в постель, а кто-то хочет тебя убить. И тут до Димы дошло. Если здесь действительно произошло убийство, а не самоубийство, то кто-то захочет и его убить. Их трое (теперь он был уверен – причастных к убийству трое), и хотя бы одному из них на ум может прийти такое простое решение.

Звонок вырвал его из размышлений о возможном собственном убийстве. Дима трясущейся рукой взял трубку. Посмотрел на дисплей. «Номер не определен». Улыбнулся. Это мог быть только Андрей. Нажал на зеленую трубку и поднес телефон к уху.

– Лаборатория писателя, – проговорил он.

– Я не сомневаюсь, – сказал Андрей. – Все с пробирками и колбами забавляешься?

– Не-а. Я в завязке, дружище.

– Надолго ли?

Дима пропустил мимо ушей его иронию и спросил:

– Ну а ты скоро к нам? Или вас в деревню уже и не затянешь?

– Затянешь, затянешь. Я и сам бы рад, да вот дела. Наверное, на выходные жди.

– Да, и захвати деньжат.

– Кстати, о деньжатах. Когда отрабатывать начнешь?

– Думаю, предыдущий аванс я уже отбил с лихвой. Так что все нормуль, шеф. Ждем дальнейших вливаний в выгоднейший проект.

– Хотелось бы верить. – Андрей хохотнул.

– Ну, до скорого?

– До него.

Дима долго держал телефон у уха. Речь друга показалась ему холодной не только потому, что он намекал на его пристрастие к алкоголю. Либо Дима, протрезвев окончательно, начал понимать истинное положение дел, а именно отношение к себе окружающих, либо их дорожкам пришло время разбежаться. Впрочем, он и не удивлен. То, что он никому не нужен, просто становилось аксиомой. Мать, отец, Лена, а теперь и Андрей. А себе-то самому ты нужен? У каждого на дне сознания (в полу, если угодно) есть дверь, за которой скрываются ответы на вопросы, узнав которые человек вряд ли захочет жить.

* * *

Дима знал, что не все так просто. Они не оставят его в покое. Первым пришел Никитка. Просиял своим румяным лицом над забором и ушел. Впервые не было никакого пакета. Был настоятельный совет вернуть долг в ближайшее время. Вот так-то. Крестный отец запустил репрессивную машину. Дима слышал о подобных махинациях. Когда навязывается долг и создаются все условия для невозможности отдать его в срок. А не отдал вовремя, включается счетчик. Метод выбивания денег из далеких девяностых может быть актуальным в их случае. Пока это его не пугало, это его раздражало.

Приход Стасыча и вовсе вывел его из себя. Участковый зашел во двор. Посмотрел на сарай. Дима сидел на крыльце дома. Незваные гости его не радовали, поэтому он даже не встал.

– Ну что, Димон, допрыгался? Я с обыском к тебе. – Петр Станиславович подошел к скамейке под яблоней и присел. Положил папку рядом и посмотрел на Диму: – Что скажешь?

Что он мог сказать? Примерно так он и представлял себе дальнейшее развитие событий. Обыск, наркота под подушкой, «ствол» в кроссовке, суд, срок. Все как положено.

– У вас и ордер есть? – не думал он, что спросит об этом.

– А зачем он мне?

Действительно. А зачем презумпция невиновности и суд? Давай ты меня просто расстреляешь, а потом подложишь то дерьмо, которое собирался.

– Или ты что-то скрываешь? Колюще-режущее, огнестрельное оружие, наркотики?

Дима встал, подошел к двери и толкнул ее.

– Заходи. – Он намеренно перешел на «ты», чтобы показать свое отношение ко всему этому процессу и, в частности, к представителю власти. – Ищи.

– Вот и правильно, вот и другое дело. – Петр встал, подхватил папку и пошел к крыльцу. В комнате он чувствовал себя как дома. Положил папку на стол, подошел к холодильнику, достал две бутылки пива и сел.

– Я смотрю, ты уже нашел, что искал? – Дима злорадствовал.

– Ты хочешь, чтобы я продолжил? – Он демонстративно отставил бутылку, взял папку, достал оттуда небольшой пакетик с каким-то белым порошком и бросил на стол. – Твое?

Дима напрягся. Такого он не ожидал даже от столь колоритного персонажа. Показывать то, что потом он собирается подкинуть. Вот это уже высшая ступень оперативной работы.

Стасыч, наверное, увидел замешательство… Да какое, к чертям, замешательство?! Он увидел страх, который буквально выплеснулся наружу.

– О-о-о! Что это с тобой? Ты выглядишь так, будто по твоей могиле только что кто-то прошелся.

«Ты! – хотел заорать Дима. – Ты не только прошелся, ты станцевал на ней!»

– Давай присядь. Это всего лишь чистящая сода. – Он перевернул пачку этикеткой к Сысоеву. – Жена попросила купить. Кастрюли чистить, что ли? – пожал плечами участковый.

Дима, все еще находясь не в лучшей форме, подошел к столу и сел. Открыл бутылку пива и сделал несколько глотков.

– Боишься? – спросил Петр Станиславович и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Это правильно. От сумы да от тюрьмы не зарекайся. – Он нравоучительно поднял руку с выставленным указательным пальцем вверх.

– А вы не думали, что это касается всех? – не сдержался Дима, как только начал приходить в себя. – Даже тех, кто в погонах. Особенно тех, кто в погонах.

– Что-то, сынок, ты мне сегодня определенно не нравишься. Ну да ладно, я же к тебе с миром, совет, так сказать, дать. А послушаешь ты моего совета или нет – дело твое.

– Я вас внимательно…

– Это хорошо. Очень хорошо. Слушай меня внимательно, не пропусти ни одного слова. – Он отпил пива, не спуская глаз с Димы. – Я не знаю, что тебе привиделось, но уверен, это после вот этого, – Петр ткнул в бутылку. – Бросай, а?

– Это и есть совет?

– Можно считать и так. Хотя нет. Это так, мой личный совет. А теперь, собственно, ради чего я к тебе пришел.

– Обыск?

– Не остри. В твоем положении должно быть не до шуток. Ты перешел дорогу серьезным людям, и пока – заметь, пока! – тебя просят прекратить заниматься самоуничтожением.

– Чем? – спросил Дима.

Но Петр Станиславович продолжил, будто и не расслышал вопроса:

– Ты роешься в чужом грязном белье, мой мальчик. В очень грязном. Оно смердит. – Петр скривился, будто и правда вдохнул неприятный запах. – Я боюсь за тебя, мой мальчик. Это очень серьезные люди. – Стасыч пристально смотрел на Сысоева.

– Да понял я, понял. – Дима не выдержал пристального взгляда и отвернулся.

– Нет! – резко сказал Петр. – Ты не понял! Ты рыщешь, что-то вынюхиваешь. Тебе же сказали: она убила себя сама. Сама, понимаешь? Умерла так умерла. Не надо ворошить кости.

– Какие кости? Я не…

– Заткнись! – Участковый ударил кулаком по столу, бутылка опрокинулась, и пиво потекло к краю. Дима как завороженный смотрел на ручеек. – Ты вчера пил с Аверченко и Сахно.

Сысоев не понимал его, но где-то на задворках сознания он ухватился за два невзрачных образа. Анатолий и Александр. Кто из них Аверченко, а кто Сахно? Да ему, если начистоту, было наплевать.

– Аверченко пропал, – как-то обыденно произнес Петр. – Может, в город подался, а может…

– Что? – не выдержал Дима. – Что «может»?

– Ты, кстати, куда пошел после посиделок?

– В бильярдную, куда же еще?

– В бильярдную? – Петр Станиславович округлил глаза. – Юморист, да?

– Ну а куда я еще мог пойти? – вопросом на вопрос ответил Дима. – Конечно, сюда.

– Охотно в это верю. Ты, значится, домой, Сахно там проспал до утра, а Аверченко сгинул? Получается так?

– Вы полиция, вы и разбирайтесь.

– Разберемся, будь спокоен. Ну ладно. – Петр встал. – Мне пора. Надеюсь, наша беседа пойдет тебе на пользу. – Он подошел к двери, а Дима продолжил сидеть. Он даже не посмотрел в сторону гостя. – Ну, все, будь здоров. Береги себя, пока это еще возможно.

* * *

Дима все понял. Руки тряслись. Мысли перемешались. Он допил бутылку пива и достал еще одну. Открыл и начал жадно хлебать. Выпил половину и только тогда оторвался от бутылки. Он все понял. Только что ему угрожал представитель власти, а точнее, серьезных людей. Подобное происходит, только когда кто-то в чем-то виноват, а от ответственности ушел. Только тогда.

– Но не сейчас. Дело отправлено на доследование, – произнес Дима и допил пиво.

Сто из ста – здесь произошло убийство. И еще одна немаловажная деталь: либо Стасыч третья обезьянка, либо он прикрывает ее. Но в любом случае он в курсе событий. Ничего не слышу, ничего не вижу, ничего не скажу. К тому же еще пропажа этого балбеса в спортивном костюме. Может, он сболтнул чего лишнего вчера? Вот его и убрали как ненужного свидетеля. Дима попытался вспомнить, о чем говорил Сашка, но так и не смог. И не только потому, что он много выпил. Просто Саша действительно ничего не говорил. Ничего такого, чего Дима не знал, Аверченко не сказал. Может, и вправду в город подался? Да и черт с ним! Еще из-за него голову ломать. Дима встал и пошел к сараю. У него было чем занять голову в ближайшую пару-тройку недель.

Роман шел своим чередом и писался так легко, будто он не создал этих героев, а они были реальны. И сейчас стояли за его спиной и нашептывали ему текст. Он даже действительно начал различать слова. Но как только он переставал стучать по клавишам, шепот затихал и наступала мертвая тишина. Мертвая. В эти доли секунд он успевал подумать о чем-то плохом, тревожном, и только когда пальцы снова касались клавиатуры, он приходил в себя, отвлекался от Вер и трех обезьян, серьезных людей и призраков, насильников и убийц. Он создавал мир, полный боли, утрат и скорби, то есть ничем не отличимый от того, что за деревянной стеной. Нет, все-таки одно отличие было. Свой роман он закончит точно так, как и хотел. И никакие силы этому не помешают. А вот про жизнь (особенно теперешнюю) Дима подобного сказать не мог.

Он поставил точку и сохранил файл. Здесь, в подвальном кабинете, он завершал работу без особого сожаления, порционно. Сегодняшняя порция готова, остальное завтра. И как ни странно, это его не обременяло. Другое дело дома. Он писал – думал о романе, читал – думал, ел – думал, мочился – думал, даже когда засыпал, и то думал. Он жил романом от названия до выхода в печать. Здесь и сейчас у Димы был несколько иной настрой. Когда он работал над романом, он погружался в него, а когда отдыхал (а отдыхал ли?), его голову не покидали события последних дней. Вера (мертвая или живая, ему было все равно) захватила его разум. Особенно его забавляло «шевеление» серьезных людей. Забавляло и пугало. Они зашевелились, словно ужи на сковородке. Только Диме почему-то казалось, что сейчас на разогретой сковороде не безобидный уж, а клубок ядовитых гадюк. И они никого не пожалеют. Никого.

* * *

Дима вышел на улицу, потянулся и замер. Уже стемнело, но света от поднявшейся луны ему хватило, чтобы увидеть: в окно из его комнаты кто-то смотрит. Еще секунда, и белое лицо исчезло. Дима не знал, что ему делать. Сердце барабанило в ушах с такой силой, что он не слышал даже собственных мыслей.

Сколько он простоял без движения, Дима не знал. Когда он собирался все-таки пойти в дом и посмотреть, кто у него там хозяйничает, дверь открылась и на крыльцо вышел Аверченко, мать его, Саша. Дима облегченно вздохнул. Несмотря на то что он казался живее всех живых, бледность и некая окоченелость конечностей придавали ему статус чего-то мистического. Одним словом: зомби. Мужчина проковылял к лавке под яблоней и завалился на нее. Завертелся там, как червяк на крючке, и кое-как уселся. Следующее удивило Диму не меньше, чем появление (мертвого? больного?) Аверченко в его доме. Саша приложил руки к ушам. Подержал какое-то время и убрал. Затем прикрыл ладонями глаза, а затем рот. Снова жесты трех обезьян. Ничего не слышу, ничего не вижу, ничего не говорю. Нет, тут дело не в количестве человек. Ну, или не только в количестве. Пока Дима соображал, что да как, спортсмен исчез, растворился в воздухе. Дима подошел к яблоне, посмотрел на лавку и, кроме гвоздя-сотки, он ничего не увидел. Он взял его в руку, покрутил перед глазами. Галлюцинации или призраки хотят что-то сказать. Почему Вере не появиться, как и раньше, в образе красивой девушки, то есть самой себя, и не рассказать обо всем по порядку? Он прекрасно понимал, что ее появление во плоти было с чем-то связано. Равно как и исчезновение.

Дима присел на скамейку. Гвоздь он крепко сжал в руке. Сколько раз он говорил себе, что после драки кулаками не машут. Драка была? Была. И что теперь? Чем ты сможешь помочь этой несчастной девушке? Девушке, умершей два года назад, чем? Возможно, ее душе как раз помощь и требуется. Иначе зачем все это? Опять же, непонятна его миссия. По закону ублюдков не накажут, лишь потому, что закон для них не писан. Убить их? Дима считал, что убить человека можно, но пересмотр моральных ценностей заставлял держать себя в рамках и оставить в живых даже самого отъявленного негодяя. Себе-то, конечно, он мог не лгать о моральных рамках. Он просто боялся. Боялся ответственности, ведь закон писан как раз для него. Он не видел дальнейших своих действий, но и сидеть без дела тоже нельзя. Он решил действовать по обстоятельствам. И первое, что он хотел сделать, это навестить местного дона Цапка. Несмотря на позднее время, злодей наверняка еще не спит. Ему по статусу не положено.

* * *

В магазине Семена горел свет. Дима почему-то именно сейчас, в шаге от повышения собственной самооценки, очень испугался. Что им может помешать убить его, как Веру или как Сашку Аверченко (он был уверен, что и его убили)? В том-то и дело, что ничего. Тем более он сам напрашивается. Серьезные люди могут быть настроены серьезней, чем он думает. Серьезные люди. Упыри обезбашенные, чувствующие свою безнаказанность. Дима все-таки набрался храбрости и вошел в магазин. Звон колокольчиков заставил его вздрогнуть.

У прилавка никого не было. Дима кашлянул, чтобы привлечь внимание. Тишина.

– Эй, Семен Макарович! – позвал Сысоев.

Дима потоптался у двери и пошел к прилавку. Никакого шороха коробок или звона бутылок, будто в магазине, кроме него, никого не было. Складывалось такое впечатление, что хозяин ушел, забыв запереть дверь. В это верилось с трудом, но другого предположения у него не было. За ночь в этой деревне не могли появиться более серьезные люди. С каждым шагом к подсобке Дима все отчетливее представлял себе скрюченный труп Семена.

Дима заглянул в подсобку. Слава богу, Семен сидел за столом спиной к двери. И определенно был жив. Он что-то читал или смотрел, а потом перелистывал страницы.

– Семен?!

Диме даже стало жалко краснолицего. Он подскочил, будто по тревоге. Захлопнул альбом (теперь Дима видел, что это фотоальбом) и повернулся к возмутителю спокойствия. Взгляд, переполненный ненавистью, тут же померк и налился теплом. Диму это поразило не меньше, чем вся эта история, в которую ему посчастливилось вляпаться. Семен улыбнулся и снова сел.

– А, Димочка, заходи. Присаживайся. – Он указал на стул напротив.

Дима прошел мимо него, заметил снимок, выпавший из альбома, но поднимать не стал. Он хотел поднять его потом. Сел и посмотрел на хозяина.

– Ну, спрашивай. Ты же пришел сюда получить ответы на свои вопросы?

– Давайте поступим немного по-другому, – предложил Дмитрий. Он поразился своей наглости. Сысоев ни разу не отвел глаз.

– Ты учишься говорить, мой мальчик, – усмехнулся Семен. – Говори, интересно будет…

– Итак, – перебил его Дима. – В ту ночь… Кстати, наличие любовника не столь обязательно. Как бы там оно ни было, виноват Аверченко Саша. Он просто убил Веру. Сдуру ли, из-за ревности ли, следствие разберется. Он изнасиловал ее и забил… – Дима задумался. Он вспомнил сны, когда он бегал по комнатам с кочергой. – И забил ее насмерть кочергой. Потом он вам… Да, а кому ему еще звонить? Вы же воспитывали его как своего. Вы бросаете все свои дела и бежите за своей правой рукой в милицейской фуражке. Стасыч… Да, я думаю, этот мозг в погонах и придумывает, как все состряпать. Единственное, что меня смущает, так это куда смотрели судмедэксперты. Хотя… У вас наверняка и там есть руки, ноги или щупальца. Спрут, мать вашу.

Запал Димы начал угасать. Его нервировал безразличный вид Семена и улыбка, с которой тот просидел от начала обвинительного монолога и до конца.

– Дима, ты ведешь себя как распоясавшаяся шпана. На «стрелке» с серьезными людьми тебя бы на деньги поставили за необоснованные обвинения. Я не знаю, что ты там себе напридумывал и каких призраков видишь. Впрочем, мне наплевать. Даже если бы ты видел Иисуса у реки, я бы тебя не посчитал более сумасшедшим, чем сейчас. А по поводу Сашки… Тут ты прав, я за него глотку перегрызу. Он мой крестник. И если я узнаю, что к его пропаже каким-то образом причастен ты, я не посмотрю на твою известность, писака. А теперь уходи.

Дима встал.

– Да, кстати, долг можешь не отдавать. Только чтоб я тебя больше не видел в своем магазине.

– Вы будете гореть в аду, – прошипел Дима, уронил ключи и выпрямился уже со снимком в руке.

– Не раньше, чем умру, – оскалился Семен Макарович. В глазах была только ненависть.

* * *

Дима сел за стол и еще раз взглянул на фото. Он уже понял, кто на нем. Семен и Вера. Семен был лет на тридцать моложе, а Вера, тетя Вера, была все в тех же лосинах и блузке с подплечниками. Семен держал в руках младенца. В кульке мог быть кто угодно. Да хоть Толик – алкоголик. Но Дима знал, кто это. Он каким-то особым зрением видел, что это Сашка. Крестник Семена Макаровича вполне мог быть сыном Веры-старшей. Тогда какой-то странный брак получался у Сашки и Веры. Они же друг другу приходились… Как он ни прикидывал и ни вычислял, у него выходило, что они приходились друг другу троюродными братом и сестрой. По сути, подобное родство не могло им помешать… Он долго пытался подобрать приличное слово, но так и не смог. Оно им не мешало трахаться в первую очередь.

Дима еще раз посмотрел на кулек в руках дона Цапка. Потом на самого Крестного отца. Не может быть. Нет. Он отложил фото, потом снова взял. Тут без анализа ДНК не обойтись. А что, если у Семена и Веры-старшей тоже была связь? И результатом этой связи мог вполне стать Сашка.

– Вот так сын! Вот так крестник! Вот почему ты за него готов перегрызть всем глотки.

И тут к нему пришло еще одно понимание. Вера-старшая погибла от чьих-то рук. А что, если эта задача с одним неизвестным решается проще? Если подставить вместо иксов Семена, задача решается в пять секунд. Он очень даже мог убить Веру-старшую, а сына забрать себе. Дима был уверен в этом. Ему даже не нужно было признание, все и так сходилось. Санта-Барбара, бляха. Безнаказанность порождает новые преступления.

Для Димы было все ясно, а вот для следствия нужны улики. Но он думал не о них, он думал о том, как скорее смыться отсюда. Как только здесь появится Андрей, Дима упросит увезти его из этого Содома.

Рев двигателя привлек его внимание. Дима встал, выглянул в окно. Машина определенно стояла за воротами, но ее не было видно. Сысоев напрягся, но потом улыбнулся. Это мог быть Куликов. Он любил делать сюрпризы, как он сам говорил. А на самом деле Дима знал, что Андрей забывал предупредить людей.

Сысоев вышел на крыльцо. Машина стояла за забором с включенными фарами. Дима спустился на дорожку. Андрей, конечно, тот еще шутник, но почему он до сих пор сидит в машине, Дима не мог понять. Он подошел к воротам и открыл их. Шутник включил дальний свет, и Дима закрыл глаза рукой. Свет тут же потух.

Из машины никто не выходил. Дима всмотрелся в салон автомобиля, но так ничего и не увидел. Он подошел к водительской дверце, трижды выругал себя за то, что вообще вышел сюда. Это может быть одним из щупалец деревенского Спрута Семена, и его сейчас убьют. Но его уже убили. На водительском кресле сидел он – Дмитрий Сысоев. Он либо умер, либо потерял сознание. На том, который сидел в машине, даже была та же рубаха, что и на реальном Дмитрии.

Дима протянул руку к дверце и тут же отдернул. Его двойник открыл глаза, посмотрел по сторонам, что-то увидел на заднем сиденье и вскрикнул. Начал биться в дверцу искореженного автомобиля. Через несколько секунд двойник выпал к ногам открывшего рот Сысоева. Кровь залила лицо псевдо-Димы, но ему было наплевать на раны и кровь, он шарил по карманам. Наконец он нашел, что искал, и вытащил из кармана мобильник. Набрал номер и приложил трубку к уху. После недолгой паузы двойник произнес:

– Андрюха, мне нужна помощь.

Глава 10

Его раздражал этот сопляк. До зуда в паху раздражал. Живешь, живешь спокойно, и все, казалось бы, под контролем, а тут появляется какой-то прыщ. Да нет, не прыщ. Этот скорее фурункул. Без операционного вмешательства от него не избавиться. Его только вырезать, и то можно испачкаться. А пачкаться им нельзя. Ведь было же все чисто. Как он смог узнать о Вере? Об обеих Верах? В призраков верилось с трудом. Тогда кто? Стасыч? Вряд ли. Сашка? Этот болван мог. Напьется и выложит всю подноготную. Наверняка так оно и произошло.

Семен снова открыл альбом. Фото Веры-старшей лежало первым. Семен взял и всмотрелся в когда-то любимое лицо. От любви до ненависти, как известно, один шаг. От его любви до его же ненависти было много шагов. Многокилометровый путь измен и унижений. То, что он ее любит больше, чем сестру, он понял сразу после армии. Ей было восемнадцать, ему двадцать один. В один из вечеров он взял ее силой, испортил девку. Но он-то так не думал. Семен и сейчас думал, что любит ее. Вот после того вечера Веру и понесло. На сладенькое потянуло. Ее не имел разве что дед Матвей, и то потому, что большую часть времени кемарил на скамейке у собственной калитки. Девяносто три года все-таки.

Верка пошла по рукам. От нее отказались родители, а Семен хотел помочь. И он помогал. Для начала он приструнил всех местных, чтобы свои кочерыжки держали подальше от Веры. Благо сил и авторитета, заработанного не в одной разборке до армии, хватало. Не предупреждал он только деда Матвея, да ему и не до секса. Дай бог на следующее утро проснуться. В общем, Семен сделал все, что смог. А Вера начала бегать в соседнюю деревню, а потом, и вовсе обнаглев, приводить любовников в заброшенный дом за кукурузным полем. Семену подсказал Петр, что сестренку видели в окружении троих лоботрясов в избушке на курьих ножках. Он помчался туда со всех ног.

Петр и тот, кто ему это нашептал, оказались правы. Веру обхаживали, как в самых развратных фильмах для взрослых. Он плохо помнил, что сделал потом. Пелена застилала глаза, а самое главное – разум. Когда Петька оттянул его от любовников Веры, Семен потихоньку начал приходить в себя. Вера сидела, забившись в покрытый плесенью угол, и плакала. Любовники собирали остатки своей армии и убегали.

– Ты этого хотела?! – заорал Семен.

Вера задрыгала обнаженными ногами, забираясь подальше в угол.

– Этого?!

Девушка дернулась, и засаленное покрывало откинулось, обнажив «киску». Семен почувствовал возбуждение. Злость еще не прошла, она превратилась в животную похоть. Он хотел ее трахнуть. Как-нибудь в извращенной форме.

– Шлюха! – Он подошел и ударил ее по лицу. Голова дернулась и ударилась о сырую стену. Штукатурка треснула и осыпалась ей на плечи и волосы.

– А кто в этом виноват?!

Семен не ожидал подобной прыти от того, кто, по его безоговорочному мнению, виноват, поэтому, открыв рот, посмотрел на Веру.

– Ты, ублюдок, трахнул меня, когда я еще думала, что детей в капусте находят! И ты, наверное, знаешь, каково это – родить в девятнадцать от двоюродного брата?!

– Не неси чушь, сука! – Семен снова замахнулся, но тут же опустил руку. – Ты родила? Когда? А где ребенок?

Он засыпал Веру вопросами. Она сначала смотрела на него с испугом, но потом в глазах пробежал озорной огонек, и в них уже читалось презрение. И Вера засмеялась.

– Куда ты дела ребенка, потаскуха?! – взревел Семен и снова замахнулся, но его руку перехватил Петр:

– Она его оставила в Воскресенске в роддоме.

– Откуда? – заскрипел зубами Семен.

– Я же тебе говорил, что видел их там, а ты, как всегда, мимо ушей.

– Почему?! Почему ты его оставила?!

– А зачем мне этот ублюдок?! Чтобы он вырос и так же, как его папаша, трахнул свою сестру?!

– Заткнись, падла!

Она засмеялась. И снова пелена перед глазами. Семен ничего не видел, бил наугад. Слышал хруст костей и смех. Долбаный смех продажной девки. Ему иногда казалось, что он слышит его до сих пор. Даже сейчас смех доносился из торгового зала. И был таким реальным, что это вполне мог быть смех припозднившихся посетителей, ну никак не призрачных воспоминаний. Семен вспомнил, что так и не закрыл дверь после ухода писателя. Но он не слышал колокольчиков. Семен Макарович закрыл альбом и пошел к залу. Как только он вышел к прилавку, смех стих.

– Эй, кто здесь?

Теперь он отчетливо слышал скрип качающегося кресла. Семен взял биту из-под прилавка и пошел в сторону хозяйственного зала.

– Кто здесь?

«Надо было позвонить Петру», – подумал Семен. А потом отругал себя за трусость. Кто может его здесь напугать или попытаться ограбить? Ответ простой – никто. Нет, может, какой залетный и заскочил, но, судя по смеху, здесь была женщина. Он попытался припомнить, сколько знает женщин-воровок. Не припомнив ни одной, решил, что эта, возможно, будет первой. Первой убитой в его магазине. Кресло все еще качалось, но в нем никого не было. Черт бы его побрал! Оно было пустое и слишком подвижное. Семен замер.

– Кто здесь? – спросил Семен у пустого кресла.

И в тот же миг оно остановилось. Следующий звук он узнал. Легкий звон пересыпаемых гвоздей, будто кто-то набирал их или бегал по ним. Он медленно обернулся. Семен старался посмотреть на стеллажи со скобяными изделиями, не выпуская из вида самодвижущегося кресла. Но когда он увидел, кто решил прикупить гвоздей, кресло его больше не интересовало.

– За все в жизни надо платить, братик, – сказала Вера, так и не повернувшись к нему лицом.

Она была обнажена. Тело все в кровоподтеках и ссадинах. Волосы на затылке сплелись в грязный комок. Челюсти у нее были тоже повреждены, потому что она произнесла эти слова, будто набила рот горячим картофельным пюре. И Семен только теперь понял, что «брафик» – это «братик».

– Я не вижу тебя. Тебя нет. Ты умерла. – Семен потерял самообладание окончательно. Из рук выпала бита, и он заорал: – Я тебя не вижу!

Вера выпрямилась, будто услышала, что хотела. Она повернулась к нему. В руках у нее были молоток и гвозди. Семен плохо видел отсюда, но гвозди ему показались огромными, как железнодорожные костыли.

– Тебя нет… – прошептал Семен Макарович и закрыл глаза.

Когда он их открыл, Вера стояла в полуметре от него. От неожиданности Семен упал в кресло и качнулся. Лицо девушки было изуродовано. Нижняя челюсть свернута вправо, под глазами лиловые синяки, поперек лба багровый рубец. Семен не выдержал и закрыл глаза руками.

– Тебя нет. Я тебя не вижу.

Это очень походило на детскую игру «Я в домике». Если я тебя не вижу, значит, и ты меня не видишь. Вера засмеялась, но из-за сломанной челюсти смех казался жутким.

Семен умер, когда острие первого гвоздя проткнуло руку, прошило глазное яблоко и погрузилось в мозг.

* * *

Дима очнулся на полу сарая перед дверью в подвал. Черт! Снова какой-то мерзкий сон. Такой яркий, будто это вчерашние воспоминания. Наложилось одно на другое, вот и приснилось. Бывает, но каким образом он оказался в сарае на полу? Сознание потерял или уснул? Ни в том, ни в другом нет ничего хорошего. Это бесспорно симптомы какой-нибудь болезни.

Дима встал и посмотрел на кресло, в котором любил сидеть. На секунду ему показалось, что в нем кто-то есть. Он подошел ближе, и тут раздался резкий звук клаксона. Дима подпрыгнул от неожиданности. Все тело пронзила боль. Он сначала подумал, что это снова машина за воротами привлекает его внимание. Да, это была машина, но только не за забором. Она была прямо здесь, и Дима сидел в ней. Сигнал продолжал взрывать деревенскую тишину. Что-то замкнуло в проводке, подумал Дима и попытался понять, что с ним произошло. Он посмотрел в зеркало заднего вида. Оно было сломано и теперь смотрело куда-то вниз. Он поднял его и снова попытался разглядеть свое отражение, но увидел то, чего никак не ожидал. В машине он был не один. Он медленно обернулся. Сигнал разрывал мозг, делил его пополам, а каждую следующую часть еще пополам, пока черепная коробка не заполнилась миллионами частиц. И у каждой из них была своя мысль. Рой мыслей и гул клаксона не давали сосредоточиться. Сзади сидели Аслан и Лена. Аслан завалился на правую дверцу. Его шея распухла и посинела. Несмотря на трагичность, Диме стало смешно. Аслан и так не был красавцем, а теперь и вовсе выглядел комично. Голова начиналась прямо от плеч, этакая лиловая шишка. Лена завалилась меж сидений в ноги Аслану. Дима, превозмогая боль, перегнулся через кресло и поднял жену. Что-то с чавкающим звуком отделилось от лица женщины. Он откинул ее назад, Лена начала заваливаться к левой дверце, окровавленные волосы закрыли лицо, но Дима успел разглядеть, что правый глаз отсутствует. И вот тут он забился в истерике. Ему было не до смеха. Охранник из «Территории» и бывшая супруга Димы были мертвы. Сысоев ударился в дверцу. Еще. Еще и еще. Ее заклинило, но он бил до тех пор, пока она не поддалась и он не выпал на гравийную дорожку, ведущую к сараю. Не оборачиваясь, на четвереньках отполз подальше. Острые каменные крошки больно впивались в ладони и колени. Он остановился только у сарая. Сел у стены и посмотрел на то, что осталось от автомобиля. Он готов был увидеть искореженный кусок металла, но, к его удивлению, от машины ничего не осталось. То есть вообще. Двор был пуст. Машина вернулась туда, откуда она и появилась. В ад.

Что это? Что это за дерьмо такое?! Это уже не видения, это диагноз. Вполне возможно, что он наряду с прошлым видит и будущее. А это значило только одно: Лене угрожает опасность. Он не знал, чем ей помочь. Но что-то предпринять было просто необходимо.

Он встал, отряхнулся. Руки были в крови. Наверное, порезался, когда ползал на четвереньках. Это его меньше всего беспокоило. Теперь главное, чтобы Лена не сменила телефонный номер. Ее надо было предупредить. Он ни разу ей не позвонил за последние два года. Хотел, особенно когда напивался, но что-то его удерживало. Но сегодня сам Бог велел.

* * *

На улице уже рассвело. Дима все еще сидел с телефоном в трясущейся руке и набирал номер бывшей супруги. И в который раз уже слышал: Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия. Лучше бы она ответила. Лучше бы она послала его к черту, обозвала бы сумасшедшим, но только бы не слышать этот электронный голос, в котором жизни не больше, чем в искореженной машине после аварии. Ему почему-то казалось, что, существуй на самом деле старуха с косой, у нее непременно был бы точно такой же голос. И говорила бы она что-то типа:

– Срок действия вашей жизни подошел к концу. Нажмите звездочку и перейдите в тональный режим. Если вы хотите умереть во сне, нажмите «один». Если вы хотите умереть в сортире за чтением Дарьи Донцовой, нажмите «два». Если вам ничего не подходит из вышеперечисленного, оставайтесь на линии. Оператор свяжется с вами в течение…

Тут обязательно должна быть пауза. В нее закладывается весь смысл происходящего.

– …одной минуты.

Бред. Дима улыбнулся как-то печально. Возможно, пока он здесь паясничает, его жена… бывшая жена умирает.

Он набрал еще раз и, как только заговорила электронная леди, нажал отбой. Последнее видение тревожило его. Дима вспомнил об Андрее, нашел его номер в контактах и нажал «вызов». Один гудок, второй, третий, четвертый… На шестнадцатом он понял, что если ему сейчас не ответят, то он уснет. Семнадцать, восемнадцать… Он нажал красную трубку. Андрей был занят. Дима лег на диван. Простыню и покрывало он сменил. Запах мочи почти выветрился. Он закрыл глаза. Бессонная ночь брала свое. Андрей занят. А Лена, возможно, умирает. Веки налились свинцом. Занят он. Что может быть важнее человеческой жизни? И Дима уснул.

Ему снилась Лена. Они сидели в летнем кафе напротив автобусной станции в Выхино. Легкий ветерок трепал волосы Лены. Она смеялась над его рассказом. Им принесли пиво и фисташки. Официантка оказалась нерасторопной. Она опрокинула кружку на него. Дима выругался и, схватив со стола салфетку, начал вытирать себя.

– Девушка, что ж вы так неловко? – возмутилась Лена.

– Это от жены гулять неловко, – дерзко ответила официантка.

Дима поднял голову. На него смотрела Вера, живая и здоровая.

– Правда, дорогой? – Она улыбнулась. – Ты рассказал ей о нас?

Дима был ошарашен, словно на него не кружку пива вылили, а цистерну. Окатили ледяным пивом с ног до головы. Рука с салфеткой замерла в воздухе.

– Дима! – потребовала Лена. – Дима, скажи мне, что ты ее не знаешь.

– Скажи, Дима. Или я могу сама рассказать. – Вера потешалась.

– Не молчи! Скажи хоть что-нибудь! – Лена встала. – Либо ты объяснишься, либо я ухожу.

Дима не знал, что ему сказать. Он спал с Верой уже после того, как Лена ушла от него. Да и спал ли? Вера же это призрак. Он повернулся к Вере и сказал:

– Тебя нет, ты умерла.

– Все вы, мужики, одинаковые, – произнесла девушка и исчезла.

Дима повернулся к Лене и показал на то место, где еще несколько секунд назад стояла официантка. Мол, видишь, здесь никого нет, тебе показалось. Но Лена тоже исчезла или ушла, пока он выяснял, кто здесь кто. Он собирался броситься на поиски, но тут раздался телефонный звонок. Дима схватил трубку, нажал зеленую кнопку и прислонил телефон к уху. Он проснулся, только когда Андрей на другом конце провода закричал:

– Ты что, спишь еще, соня?!

Дима перевернулся, едва не упав на пол.

– Да, я слушаю.

– Это я слушаю, – хохотнул в трубку Куликов.

– Андрюха, слушай. Ты не знаешь, как связаться с Ленкой?

Пауза. Долбаная пауза раздражала.

– Эй, Андрей, ты что, пошел звать ее к телефону? Я почему спрашиваю, ты же говорил, что твоя Светка общается с ней.

Снова тишина.

– Куликов, ты здесь?

– Да, что-то со связью, – произнес Андрей. – Алло? Дим, давай я завтра приеду, и мы обо всем поговорим.

Дима не успел ответить, как связь прервалась. Сысоев полежал еще немного. Поняв, что спать больше не сможет, решил пойти в подвал и сесть за роман.

* * *

Слова ложились на вордовские листы, словно и были там. Дима только сдувал пыль, обнажая их. Он снова погрузился в роман настолько, что не услышал, когда прозвенел будильник на телефоне. Он поставил его, чтобы отвлечься от работы и позвонить Анжелке, давней подруге Лены. Может, она с ней общается? Чувство, что с бывшей женой может случиться непоправимое, только усиливалось. И даже если она не захочет с ним разговаривать (наверняка так оно и будет), он должен ее предупредить, а там будь что будет. Случись с ней что-нибудь после его звонка, его совесть была бы чиста. Но если он не успеет предупредить, то ни за что себе этого не простит.

Единственное, что его смогло отвлечь от романа, так это удар закрываемой двери. И судя по тому, как со стен посыпалась труха, это хлопнула дверь в подвал. Дима встал и посмотрел на лестницу. Сквозняк маловероятен. Шутники, коих полная деревня, очень даже могли воспользоваться моментом. Дима поднялся по ступенькам и уперся спиной в дверь. Она поддалась, но потом с обратной стороны кто-то налег, и она снова закрылась.

– Эй, придурки! – Он еще раз надавил, но дверь не поддалась. Теперь она будто была заперта на ключ. – Эй, прекратите! – Он начал бить в дверь. – Откройте!

Дима прислушался. Тишина. То есть он не слышал вообще ничего. Дверь подперли и ушли. Ушли, похоронив его заживо. От этой мысли волосы на голове зашевелились. Он опустился на ступеньку и начал судорожно соображать. Если это шутка, то, вероятнее всего, его отпустят через пару часов. Если это злая шутка, то его отпустят через пару дней. Ну а если это вообще не шутка, тогда…

– Тогда тебя хотят убить, – вслух сказал он.

Дима еще раз попытался открыть дверь, но так и не смог. Это была не шутка. Его действительно хотели убить. Дима начал паниковать. Сбежал вниз и осмотрел помещение. Запасного выхода, как он уже выяснил, в помещении не было. Он подошел к стеллажу с книгами. Открыл нижние дверцы. Полки были пусты. Просунул руку вглубь и выудил небольшой томик орфографического словаря. Слово, конечно, сила, но дверь им не вскрыть. Дима закинул его назад, но он не попал на полку, ударился о край и, открывшись, упал на пол. Страницы пролистнулись, и Дима увидел клочок бумаги. Он взял его. Это оказалась розовая салфетка с надписью готическим шрифтом в углу. Кафе «Старый город» значилось там. Посередине авторучкой был выведен телефонный номер и имя. Вера. А вместо точки – улыбающаяся рожица. Он узнал этот почерк, а главное, привычку рисовать рожицы.

* * *

– Присаживайся, – Андрей указал на свободный столик с коваными ножками. – Я сейчас.

Дима осмотрелся. Люди, в основном молодые, о чем-то разговаривали и попивали пиво. Он и сам любил этот напиток, но вот в возрасте этих юнцов у него других дел хватало, кроме как напиться. Поэтому он не понимал их. Куда смотрят их родители? Дима считал, для того, чтобы напиться, нужна веская причина. Причем радостные события не всегда подходили для этого. Потому что, по его мнению, радость и так неплохо опьяняла. Напиваться нужно с горя. Вот как сегодня, например, напьется он. Съемки фильма по третьей его книге заморозили на неопределенный срок. Веская причина, ничего не скажешь.

– Чего желаете?

Приятный голос отвлек его от причин для пьянства. Он поднял голову. На него смотрела милая девушка с красивыми глазами. Точнее, она была прекрасна вся, от головы до пят, но вот ее взгляд завораживал. Нежный и в то же время пронизывающий.

– Эй! – позвала девушка. – Я спрашиваю, заказывать что будете?

– А? Да, сейчас друг вернется, и мы вас позовем.

Девушка пожала плечами и пошла к соседнему столику. Андрей вернулся и, взяв меню, посмотрел на официантку, принимающую заказ.

– Ты видел ее?

– Кого? – не понял сначала Дима. – Слушай, Куликов, а ничего, что у тебя жена и двое прекрасных ребятишек?

– Только не начинай, – отмахнулся Андрей. – Мы ведь им ничего не скажем?

– Мы нет, а вот официанточка может…

– Да ну брось ты. Зачем ей это нужно?

– Ну да, ну да, – улыбнулся Дима.

– К тому же я свою решил задобрить.

Андрей достал из внутреннего кармана продолговатую коробку. Дима вспомнил ручку Parker, которую ему подарили в прошлом году. Он уже не помнил кто, но она была в похожей коробочке. Сысоев улыбнулся. Он сомневался, что Света будет в восторге от пусть и хорошей, но все-таки ручки. Но когда Куликов открыл коробочку, сомнения Димы тут же рассеялись. Золотой браслет подмигнул им в солнечных лучах.

– Смотри, что я здесь накорябал, – сказал Андрей и передал другу браслет.

Дима повернул его к себе тыльной стороной и прочитал:

– «Кошечке от ее котика».

– Ну, что скажешь?

– Оригинально. По крайней мере, несмотря на гравировку, эта вещь ни к кому конкретно не привязана. – Дима улыбнулся и вернул браслет.

– В смысле?

– Ты не указал ни своего имени, ни имени получателя подарка.

– И?

– Господи, как ты стал редактором? Ты можешь его подарить кому угодно, кто, по твоему мнению, подходит под это милое «кошечка».

– А ты гений, мой друг. За что мы, собственно, сейчас и выпьем. Официант! – позвал Андрей и подмигнул Диме.

* * *

Дима опустился на пол у стеллажа. Он все еще держал в руках салфетку с Вериным телефоном, написанным рукой Андрея. Вот почему Вера показалась ему знакомой, когда он увидел ее впервые (думал, что впервые) в сарае в мокрой футболке. Он уже видел ее в том самом кафе. Кошечке от ее котика. Вот она, разгадка. Андрей был ее любовником, и по его вине Веру убили. Дом принадлежал этому сукину сыну, а не какому-то призрачному другу. Он его обманывал. Все это время он его обманывал. Неужели Андрюша и есть тот самый серьезный человек? Ну, все вроде сходится, месье Мегрэ. Ни хрена не сходится! Он до сих пор не знал зачем. Зачем, мать его, ему нужно было убивать девушку?! Ведь не бывает безвыходных ситуаций, всегда можно договориться. Всегда! Только этого должны хотеть двое. Если один запирает другого, то освобождение происходит при обоюдном согласии и договоренности. Ну, или при привлечении третьих лиц. Вот Куликов и привлек эту троицу. Сына и папашу, трахающихся со своими сестрами, и мента, который любому преступнику фору даст. Они и нашли выход для него.

Черт! Дима вспомнил, что заперт здесь. А у него третьих лиц нет. Спасение утопающих, как говорится… Он положил салфетку в карман и снова осмотрелся. Подошел к столу, открыл дверцу, вытащил поочередно все ящики, перевернул содержимое, но так ничего подходящего и не нашел. Он осмотрел поверхность стола, потом переместил взгляд на стену. Добрался до потолка. Он вспомнил след на столе, вспомнил ниши между листами железа и бревнами. Дима еще раз посмотрел на пустоту в стене над столом и понял, что она не единственная. Их, по меньшей мере, еще штук девять.

Дима схватил стол и подвинул его под соседнюю нишу. Залез и засунул руку в проем. Слишком поздно он сообразил, что там кто-то может жить. Острая боль пронзила руку. Визг и шипение раздались, как только он в ужасе вынул руку. Крыса укусила его между большим и указательным пальцами.

– Сука! – выругался Дима.

Интерес к этой нише у него как-то сразу пропал. Он слез, подвинул стол дальше, подумал. Еще одну дырку в руке иметь не хотелось. Дима подошел к стеллажу, взял книгу формата А4 и вернулся к столу. Теперь он был во всеоружии. Сысоев взобрался на стол, ткнул в дыру книгой и, убедившись, что там никого нет, полез туда рукой. Земля или песок сыпались на рану, но ему было все равно. Главное, что там не было крыс. Его увлек поиск. Хотя он и не мог уже сказать наверняка, что именно ищет. Рука нащупала что-то плоское. Конверт? Он взял его и вынул из тайника. Квадратный конверт с прозрачным окошком. Внутри был диск. Вот это уже интересно.

Дима слез со стола, открыл ноутбук и вынул диск из конверта. Осмотрел рабочую часть. Собственное искаженное отражение напрягало, поэтому он тут же перевернул диск. Он увидел самое главное: диск не поцарапан и готов к использованию. Он вставил его в DVD-привод, подождал, когда появится окошко с выбором возможных действий. Он выбрал «открыть папку». В папке были только файлы AVI. Он клацнул по первому. Камера снимала комнату, в которой он жил сейчас. За кадром он слышал голос Веры. Скорее всего, она же и снимала.

– Здесь мы поставим кроватку, – комментировала девушка, снимая тот или иной угол практически не изменившегося помещения. – Слышишь, сынок? – Она переместила объектив на свой живот. – Здесь мы будем жить с папой.

Живот был плоским, но наверняка девушка говорила правду. Она беременна. Она была беременна от этого монстра. Дима просмотрел еще несколько короткометражек. Все об одном и том же. Вера рассказывала, как они заживут счастливой семьей, где поставят детскую кроватку, где пеленальный стол, а где телевизор. Самое странное, что самого виновника она сняла только один раз. Кадры с Андреем были захвачены издали. По сути, Дима даже не был уверен, что это он. Но слова Веры «А вот и наш папа» заставили поверить его в то, что это все-таки Андрей. Да и было что-то знакомое в походке, в жестах вошедшего в сарай человека.

Странное дело. Странное? Ужасное! Они убили двух человек. Веру и ее еще не родившегося ребенка. Очень не похоже на Андрея. Это что может твориться в голове, чтобы человек начал убивать? Тем более он не мог этого сделать, зная, что девушка беременна. Понятно, конечно, что убивал этот полудурок Сашка. Крестный отец (в прямом и переносном смысле) Семен прикрывал своего выпердыша. Ну а доблестный блюститель порядка Стасыч помогал скрыть это преступление. Но для чего все это? Мог ли на них повлиять Куликов? Или он был случайной причиной, то есть любовником, из-за которого ревнивый муж убил неверную жену? Непонятно. Вот это он выяснит, как только Андрей появится здесь.

* * *

Роман был практически готов. Это был первый случай в его писательской карьере, когда он так быстро разобрался с романом. И это несмотря на то, что после некоторых открытий в этом злосчастном доме он долго не мог сосредоточиться на истории. Сейчас его не покидали мысли о съемках Веры. Значит, у них было все оговорено, значит, Андрей знал о ребенке. Все эти факты говорили только об одном. Он собирался уйти из семьи. Пусть Дима недолюбливал Свету – жену Андрея, но она была его второй половинкой, и уйти от нее означало предать ее. Предать ее! Дима ненавидел предательство. Может, в этом как раз и кроется секрет? Девушка предлагает ему поставить кроватку туда, а телевизор сюда. Он кивает, соглашается, потому что если нет, то она все расскажет Светке. Ты рассказал ей о нас? Он не рассказал. Андрей не хотел бросать Светку. Не хотел, поэтому и убил Веру. Черт бы побрал этого Куликова! У Димы раздвоилось мнение. С одной стороны, он уважал Андрея за нежелание расставаться с женой, а с другой – ненавидел за убийство человека. Человека, который просто хотел создать свою семью. В общем, Дима уважал и презирал друга одновременно.

Он вспомнил о том, что заперт, только когда дверь скрипнула и открылась. Дима не выказал никакой радости, хотя внутри ликовал. Он спокойно дописал предложение, поставил точку и сохранил текст. И только после этого встал и, будто ничего не произошло, направился к двери. С каждой ступенькой под ногой ему становилось все труднее сдерживать себя, чтобы не побежать. Он благополучно миновал последнюю ступень и наконец-то вздохнул полной грудью. Пока он поднимался, мысль, что это ловушка, что дверь вот-вот закроется, не покидала его. Но все обошлось. Его настроение омрачилось, когда он вспомнил о видении смерти жены. Он так ничего и не предпринял. А что он мог? Ни нового номера телефона, ни адреса Лены у него не было. В общем-то, кроме видений и желания помочь, у него не было ничего. Оставалось ждать Куликова. Только теперь, после того как открылись некоторые факты причастности Андрея к зверству, произошедшему здесь, Дима не был уверен, что Куликов захочет с ним встречаться. Но об этом он узнает не раньше чем завтра.

Дима прошелся по двору. Делать ничего не хотелось. Он поднял яблоко и уселся под деревом. Мысли путались, обгоняли друг друга. Казалось бы, вполне логичные выводы давались с таким трудом, что голова пухла. То, что его друг оказался двуличной тварью, не поддавалось никакой логике. Друг предал не только Свету, но и его – Диму.

* * *

Он увидел Петра Станиславовича, только когда тот присел рядом. Дима не испугался и не удивился. Он откусил от яблока и с набитым ртом спросил:

– Чем обязан?

– Подозрительна мне твоя личность, писатель. – Петр сложил руки на папке.

– Что так? Не поздновато спохватился?

– Ничего. Всему свое время. – Петр, не переставая, сверлил взглядом Диму. – Ты вчера был у Семена Макаровича?

Сука! Откуда он узнал.

– Да. Это тебе опять серьезные люди шепнули? – Дима доел яблоко и отбросил огрызок к сараю.

Петр кивнул. Не то соглашаясь с какими-то своими мыслями, не то отвечая на его вопрос.

– Я бы хотел осмотреть сарай, – сказал участковый и встал.

– Судя по всему, об ордере речи идти не может?

– Юморист, да?

– Что-то типа того, – улыбнулся Дима и тоже встал. – Могу я все-таки узнать, что мы ищем? Расчлененные тела? Наркоту? Оружие?

– Я, как найду, тебе обязательно скажу.

– Ну, тогда пошли искать?

Диму теперь не пугало, что ему подкинут какую-нибудь хрень лет на пять строгача. Он был уверен, что эта троица, эти три обезьяны боятся его как огня. Именно поэтому один сбежал, второй рыдает над фотографиями, а третий пытается что-то найти на него. Хотя не совсем понятно, что ему мешает подбросить неучтенный пистолет или изъятую у барыг шалу. Не буди лихо, пока оно тихо. Ведь, если на то пошло, Дима ничего еще не предпринял. Он просто их подозревал в причастности к трагедии, произошедшей здесь пару лет назад. Просто подозревал. А они, в свою очередь, в лице участкового проверяли, что он знает и на что готов. Дима и сам толком не разобрался, что знает. А уж на что готов, тут и вовсе говорить рано. Единственное, на что он был готов, так это дождаться Андрея и выслушать его версию.

– Ты знаешь, я поражен твоей наглостью, – начал участковый, когда они вошли в сарай, и тут же осекся. Дима понял, что привлекло внимание Стасыча.

– Неужели я нарушил закон? – съязвил Сысоев.

– Хватит паясничать! – Петр зло посмотрел на Диму. – Я сюда не шутки шутить пришел.

Дмитрий поднял перед собой ладонь и показал, что закрыл рот на замок.

– Клоун! – огрызнулся Петр и пошел к подвалу.

Дима последовал за ним. Для себя там ничего нового он мог и не встретить, но вот для блюстителя и орфографический словарь мог показаться предметом с другой планеты. Дима переживал за психику стража. Если на него так нервозно подействовала дверь в полу, трудно сказать, что с ним может случиться, когда он увидит диван в подвале или письменный стол.

Но тут пришло время удивляться Диме. Петр Станиславович подошел к столу, положил папку на закрытый ноутбук, прошелся около дивана, будто выбирая местечко поудобнее, и сел. Он вел себя так, будто этот визит в комнату под слоем земли был не первый.

– Вы здесь бывали? – набравшись наглости, спросил Сысоев. Собственно говоря, никакой наглости он не набирался, слова сами вылетали из него.

– Чем ты занимаешься здесь? – Петр намеренно пропустил вопрос мимо ушей. У него накопились свои.

– Месье Мегрэ в растерянности? Где же ваш дедуктивный метод, сыщик?

– Чем… ты… здесь… занимаешься?!

Пауза после каждого слова, произнесенного милиционером, означала значимость вопроса. Он очень хотел получить на него ответ.

Дима подошел к стеллажу, вынул первую попавшуюся книгу и показал Петру. Ею оказалось «Слово живое и мертвое».

– Книги сплошь о литературе. – Он поставил книгу назад, подошел к столу, откинул папку и показал на ноутбук: – На этом не только порно смотрят, но и печатают. Стол, стул… Тут, я думаю, объяснять не надо.

– Закончил, писака?

– Думаю, да. – Дима кривлялся. Он даже себе был противен, но ничего с этим поделать не мог. Мимика, жестикуляции, даже, черт возьми, язык получали приказы не от его мозга. Потому что он даже не успевал сообразить, когда произносил или делал что-то, чего не хотел.

– А теперь послушай меня. Я не знаю, кто ты. И мне, прямо сказать, начхать и размазать на это. Может быть, там, в своем гребаном мирке, ты какой-нибудь небесный житель, божок таких же шарахнутых типов. Заметь, я допускаю подобное. Но! – Петр поднял указательный палец, привлекая внимание. – У нас тут свои боги. Понимаешь? Мы поклоняемся другим. Вбей это себе в свою святейшую голову. Тебя любят не везде. И не всюду тебе будут прощаться твои закидоны.

– Что-то случилось? – Дима попытался выказать свое участие, но его снова подвела мимика.

– Ах ты, сука! – Петр соскочил с дивана, выхватил пистолет и направил его на Сысоева. – Что случилось?! Ты, сука, спрашиваешь, что случилось?!

Дима не стал рисковать здоровьем и просто молча смотрел на обезумевшего мента.

– Я скажу, что случилось! Ты приехал! Вот что случилось! До этого, твою мать, здесь мухи не трахались без моего пригляду! А сейчас что?! Сейчас два похищения за два дня! Не хреново, да?!

– Ниче так. – Опять слова выскочили раньше, чем Дима успел включить фильтр цензуры. Он боялся, что участковый в таком состоянии может выстрелить. Но, похоже, обошлось. Петр опустил пистолет и сел на диван.

– Я не знаю, кто ты… – прошептал милиционер.

Непонимание, неумение объяснить некоторые вещи порой могут свести с ума. Дима подозревал, что с Петром происходит что-то подобное. Участковый убрал пистолет в кобуру и встал.

– Аверченко мог податься в город, а вот Семен не мог. Он не мог оставить открытым магазин и уйти пешком. Понимаешь?

Дима ни черта не понимал. Единственное, что он смог уловить, так это то, что деревенский дон Карлеоне исчез, испарился.

Петр подошел к лестнице и посмотрел на Диму. Пристально. Сысоев подумал, что он видит даже камни в его желчном пузыре.

– Я не знаю, кто ты, но если выяснится, что к пропаже причастен ты, то я тебя с дерьмом смешаю.

В этот раз ни мимика, ни жестикуляция Диму не подвели. Он стоял как вкопанный.

Глава 11

Дима очень надеялся, что угрозы участкового были не более чем блефом. А пропажа Семена и его сына (сейчас он был уверен в их родстве еще больше) – это простое бегство от правосудия. Иначе что ему помешало предъявить обвинение Дмитрию, в конце концов? Все так, но был один вопрос: почему не побежал Петр или почему они не взяли его с собой? Тут одним дедуктивным методом не обойтись. Нужны улики, а еще лучше – допрос с пристрастием, с применением подручных средств. Он очень хотел помучить каждого из этой троицы. Или четверки? Была ли четвертая обезьяна? О наличии четвертой даже в японском фольклоре знают немногие. Сидзару – не совершаю зла. Обезьяна, прикрывающая руками промежность. Очень символично. Андрей своим членом совершил зло, Аверченко услышал, Семен увидел, а Петр сказал. Глупость. Бред. Может, между Андреем, Сашкой и Семеном кое-что и произошло, но Стасыч был нем как рыба. Вот для него пытки и нужны.

Итак, что мы имеем? Андрей знакомится в летнем кафе в Москве с Верой, дарит ей браслет. Потом приезжает в деревню, снимает летний домик и… Его легкий флирт превращается в настоящий роман со всеми отягчающими. Беременность Веры и желание (надо признать, вполне естественное) создать семью с отцом ребенка. Вот только это желание, судя по всему, было не обоюдным. Андрей наверняка не хотел менять все вот так, кардинально. Но почему бы не бросить Веру? Просто взять и уйти. Но тут не так все просто. Вера взялась за дело серьезно. Дорогой, ты рассказал ей о нас? Она уже знала номер телефона жены Андрея и припугнула так, вскользь, что расскажет все Свете, а самое главное, что у нее есть видеозапись. Вот тут-то она и подписала себе смертный приговор. Нет, скорее всего, Андрей не хотел ее убивать. Так уж вышло. Он хотел просто забрать диск и заставить замолчать вздорную девицу. Но беда в том, что Андрей не мог напугать даже ребенка. Вот тут на арену и выходит Семен Макарович. Каким образом столичный мажор подгибает под себя местного авторитета, оставалось только догадываться. Но Дима предполагал, что это как-то связано с былыми делами дона Цапка. Отношения Семена с двоюродной сестрой? Может быть. Убийство Веры-старшей? А почему бы и нет? Семен мог, а Андрей об этом узнал. Вот он и попросил успокоить племянницу и вернуть ему диск. Семен, в свою очередь, посылает к Вере Сашку. Что произошло потом? Сашка, может, и знал, но как-то неожиданно пропал, поэтому теперь спросить об этом затруднительно. Свихнулся ли он тогда от ревности, или она не захотела отдавать диск, а может, и то, и другое? Аверченко убивает девушку, о чем спешит сообщить своему покровителю или просто папе. Крестному. Семен Макарович призывает на помощь старого друга, бывшего свидетелем многочисленных противозаконных деяний, Стасыча. Втроем они обстряпывают это дело как самоубийство гулящей девки. Так-то! Месье Мегрэ снова в деле!

– Тебе бы детективы писать, писун.

Дима резко обернулся. На последней ступеньке сидел Аслан. Его распухшая шея, казалось, вот-вот лопнет.

* * *

Петр уже дошел до собственной калитки, когда вспомнил о папке. Она осталась лежать на столе писателя. Черт! Как не хотелось возвращаться! Лежали бы там те же самые бумаги, что и вчера, например, он бы до завтра о ней и не вспомнил. А так там сорок пять тысяч рублей. Девять пятитысячных купюр. Вклад трех земледельцев в их с Семеном лояльное отношение к их бизнесу. Семену, как он понял, теперь уж все равно. Не дай бог, конечно, но не мог он уйти вот так вот, в ночь, никому ничего не сказав. Петру с трудом верилось, что это нервное создание, именующее себя писателем, могло убить человека. Разве что в собственной фантазии.

Петр Станиславович дружил с Семеном Макаровичем с тех пор, когда их еще все в округе звали Петя и Сема. Они были как братья. Когда одному брату плохо, второму тоже. Сейчас Петр просто чувствовал, что Семена нет в живых. И виноват в этот писака. Он слишком слаб, нервозен, и глазки у него бегают, как тараканы, но это не делало из него ни убийцу, ни жертву. Вообще, про таких говорят: ни рыба ни мясо. Что-то было в нем, конечно. Но это так, пыль. Что-то же его подталкивало лезть в это дело. Упертость? Воля к победе? Какой победе?! Ему дали понять, чтобы не совался. Иначе смерть. Так он не только не прекратил разнюхивать, он еще и Сашку похитил. Да нет! Семен под сто килограммов, и Сашка лось здоровый. А писака и росточком не удался, и телосложением ближе к бабскому. Нет. Может, у него помощник завелся? Или вообще это не он? Просто совпало так. Были у Петра Станиславовича кое-какие соображения. Жил у них тут один залетный, собственно, после него и начался этот сыр-бор. Петр не видел его ни разу, он тогда работал в Балашихе. Вот этот самый ублюдок и втянул Сашку с Семеном в эту хрень. Он, конечно, не просил убивать Верку. Ему нужен был какой-то диск. Семен послал этого ушлепка, а тот разошелся. Вместо диска взял ее. Насильно, разумеется. Такие, как Аверченко, просить не могут. И, видать, переусердствовал. Семен позвонил Петру что-то около полуночи. Петр особо не расспрашивал, что да как. Он считал, что чужие тайны ему ни к чему. По причине неудобного их хранения. Свои-то не всегда… А чужие и подавно. За годы службы Петр научился держать язык за зубами. Чем меньше человек говорит, тем больше шанс не сболтнуть чего-нибудь лишнего. Он крепко вбил себе в голову одну пословицу, услышанную в каком-то фильме: «Рыбу убивает открытый рот». Так-то. И не только рыбу. Поэтому, чтобы не разделить ее участи, нужно держать рот закрытым. Он его держал закрытым и когда Семен убил Веру, и когда Сашка убил другую Веру. У них что это? Цикличность? Он держал рот на замке, когда хотелось всем рассказать, что Сашка сын Верки и Семена. Тяжело было, но он справился.

Петр за размышлениями не заметил, как подошел к магазину. Свет уже не горел, но в помещении кто-то был. Бледное лицо выплыло из темноты и тут же скрылось. В призраков Петр не верил. А вот в грабителей поверить пришлось. Самому сталкиваться доводилось. Он достал пистолет и бесшумно вошел в магазин. Как только он ступил на порог, колокольчик над головой предательски звякнул. И в этот же момент раздался знакомый скрип. С кресла-качалки кто-то встал. Петр напрягся и выставил перед собой пистолет. В дальней комнате, где продавались по большей части хозяйственные товары, кое-какая мебель и инструмент, что-то происходило. Грабитель или грабители, услышав, что в магазин кто-то вошел, вместо того чтобы притаиться, начали проявлять активность. Они метались по комнатке, гремели инструментом и ведрами, пересыпали гвозди из ящика в ящик. Какие-то странные преступники! Когда из хоззала раздался смех, Петр Станиславович понял: там психи.

– Эй, придурки, выходите по одному! – выкрикнул Стасыч и приготовился увидеть рожи сумасшедших. – С поднятыми клешнями! – добавил он тут же, почувствовав себя если не Жегловым, то Шараповым уж точно. А на самом деле он очень боялся. Рука с пистолетом тряслась. Совсем немного, и в темноте заметить это сложно, но он попытался взять себя в руки. Получалось очень плохо. Петр прошел мимо прилавка. И тут смех раздался где-то за спиной. Стасыч резко развернулся. Перед ним стояла Вера с вывернутой челюстью.

– Что это? – зачем-то спросил Петр.

Вера в ответ рассмеялась и показала куда-то за его спину. Он медленно (ох как не хотелось подставлять ей спину!) развернулся. Вера, та, младшая, которую он сам… Когда Семен позвонил и рассказал, что случилось, Петр, пока доехал, придумал сценарий самоубийства Веры. Он заставил Аверченко оттащить труп девушки в сарай, потом взял серп и вспорол ей брюшину, как дохлой рыбине. Сейчас девушка стояла, широко расставив ноги. Живот был цел, но из промежности свисала пуповина, на конце которой был младенец. Петр Станиславович смотрел на чудовищ с открытым ртом.

– Рыбу убивает ее открытый рот, – произнесла Вера-старшая и взяла Петра за правую руку. Пистолет тут же выпал. Ледяной рукой она толкнула его подбородок вверх, чтобы закрыть рот. Затем подняла его руки, одну за другой, и прижала ладонями к его губам. Петр не сопротивлялся и не кричал. Он знал, что рыбу…

В считаные секунды вторая Вера оказалась в нескольких сантиметрах от него. У нее в руках были молоток и гвозди. Глаза Петра начали дико вращаться в глазницах. Он понял, что они хотят сделать. Но тело его не слушалось. Его будто заточили в каменную глыбу, которую вот-вот собирались стереть в порошок, а вместе с ней и его.

Первый гвоздь с хрустом вошел в тыльную сторону ладони. Ему хотелось закричать, и он, казалось, даже закричал, но наружу не вылетело ни звука. Слова разбивались о внутреннюю сторону кокона, в который его заключили. Второй гвоздь выбил два верхних зуба и под углом вошел в небо. Третий показался Петру очень длинным, как шпага. Когда он вошел в Петра до шляпки, его накрыла тьма, будто кто-то выключил свет в комнате без окон.

* * *

Дима устал. От всего: от романа, от призраков, от нахлынувших воспоминаний. Ночь настала неожиданно, будто какой-то великан накрыл деревню огромным одеялом. Он сидел под яблоней и смотрел то на сарай, то на дом с пристройкой. Что-то он упустил, что-то очень важное. Возможно, настолько важное, что заказчиком мог оказаться кто угодно, только не Андрей. Дима не хотел, чтобы им был Куликов. Слишком дорог ему этот человек. Он ему как брат. Очень тяжело осознавать, что твой брат причастен к убийству. Черт! Она же была беременна! Он причастен к убийству женщины и ребенка. Паскуда! Его брат убийца! Хуже убийцы! Дима со злостью опустил ладонь на скамейку.

– Не делай зла! Не делай, мать твою, зла!

Он бил о скамью до тех пор, пока рана снова не открылась и кровь не забрызгала рукав рубахи.

– Никогда не делай зла, – тихо, почти шепотом сказал Дима и прижал к груди трясущуюся окровавленную руку. – Никогда. Слышишь, мерзкая тварь! – закричал Сысоев, снова ударил рукой о скамейку и взвыл.

Он убьет его. Нет, не убьет, а просто даст понять, каково это быть униженным. Но сначала он хотел поговорить. Он очень хотел услышать, почему, зачем он это сделал. Как можно убить ни в чем неповинных людей и жить спокойно дальше, будто ничего не произошло? Тварь! Злость распирала его, но бить по скамье он больше не стал. Он держал руку, словно младенца, у груди.

Устал. Мысли путались. Вообще, в последнее время он чувствовал себя, будто выпил. Туман в голове, гримасы и жесты пьющего человека. Просветление приходило, только когда он садился за роман.

Дима встал и собирался пойти, набросать пару страниц перед сном. Но, вспомнив о руке, передумал. Надо вымыть рану и забинтовать. Да и поспать не помешало бы. Что-то в последнее время у него с этим тоже проблема. Днем он чувствовал себя пьяным, ночью нервозно, будто после недельного запоя, а утром с легкого похмелья – когда вроде еще не протрезвел и хочется напиться вновь. Нервы. Нервы и давление.

На крыльце он остановился и посмотрел на дверь пристройки. Что-то было. Какая-то мелочь. Человеку свойственно не обращать внимания на мелочи. И хоть они не несут решающей цели, мелочи решают все. Он подошел к двери, из которой выскакивала красивая, в вызывающем наряде Вера. Призрак это был или галлюцинация, нарисованная мозгом во хмеле, но девушка ему очень нравилась. Она вполне могла стать ему женой. Стоп! У тебя есть жена. Пусть она шлюха и сбежала с пастухом верблюдов, но ты до сих пор женат на ней. Как бы тебе этого ни хотелось, но, чтобы жениться на красивой девушке, нужно иметь свободное место для печати в паспорте. А оно появится только под пометкой о разводе. Вот так-то. По-другому никак.

Дима развернулся и вошел к себе. Включил свет. По привычке правой рукой. Испачкал выключатель и стену вокруг в крови. Прошел к умывальнику и вымыл руку. Снял окровавленную рубаху и бросил под раковину. Из чистой одежды остались футболка и спортивные брюки. Он оторвал кусок от окровавленной рубахи и хотел замотать руку, но решил осмотреть рану еще раз. Неровные распухшие края не давали полного представления о владельце зубов, но укус казался неестественно большим для мелкого грызуна. Но кто мог там поместиться? Не собака же? И уж не человек тем более.

Он забинтовал руку и лег на диван. Сил на то, чтобы встать и выключить свет, у него не было. Дима заснул с одним-единственным вопросом: есть ли у младенцев зубы?

* * *

Подвал изменился до неузнаваемости. Когда и кто смог сотворить такое с ним, Дима даже не догадывался. Да ему, если честно, было наплевать. Это был всего лишь кабинет, в котором он мог себе позволить творить.

Он прошел к столу. Теперь он не имел ничего общего с тем, старомодным. Это был большой полированный стол руководителя фирмы, ну, или главного редактора небольшого столичного издательства. Но этот стол не был Куликова. У Андрея на столе всегда был творческий беспорядок. А здесь все лежало на месте. Страничка к страничке, ничего лишнего. Дима взял самую верхнюю картонку, похожую на фотографию, встал и пошел к дивану, больше похожему на кушетку в кабинете врача. Когда он сел на нее и поднял глаза, в подвале вновь все изменилось. Он действительно сидел на кушетке, а напротив, у стола, сидел Андрей. И только когда друг повернулся к Диме, он увидел, что за столом сидит мужчина лет пятидесяти в белом халате.

– Вы родственник? – спросил врач.

– Да. Можно и так сказать, – ответил Андрей.

– Послушайте, отвечайте прямо. Да или нет? А как можно сказать, я, пожалуй, решу сам. Договорились?

– Да. Я его друг. Дело в том, что, кроме меня, у него никого не осталось.

– Родители?

– Я же говорю, никого.

– А в машине?

– Это его жена.

– М-м-м… – протянул врач. – Вы же понимаете, что после экспертизы…

– Я понимаю, но и вы поймите… – Куликов положил на стол конверт. Он разговаривал нежно, будто боялся спугнуть неразговорчивого ребенка.

Доктор убрал конверт в стол и улыбнулся:

– Ну, тогда в вашем алкоголе мы крови не нашли. Ха! Шучу, шучу. Пациент трезв как стеклышко. К тому же из него весь алкоголь вышел с адреналином, а в крови ковыряюсь только я. – Врач выдержал паузу. – Ну и ассистентик мой. – Снова пауза. Вымогатель в белом халате ждал.

– Доктор, там на всех хватит, – не растерялся Андрей.

– Ну да, ну да.

– Скажите, а с ним точно все нормально? – Андрей показал на покачивающегося Диму.

– Как говорит мой сосед алкоголик, был бы трезвый, расшибся б насмерть. Так что вашему подопечному, можно сказать, повезло. Эти двое в лепешку, а ему хоть бы хны.

– То есть я могу забрать его домой?

– Я на вашем месте повременил бы. Несмотря на то что он не пострадал внешне, его мозг мог принять на себя долю удара. Я предлагаю понаблюдать за ним некоторое время. А когда мы поймем, что он вполне нормальный человек, мы можем выпустить его в люди. Кто он, кстати, по профессии?

– Писатель, – ответил Андрей и посмотрел на Диму, замершего на мгновение, а потом снова начавшего раскачиваться.

– А-а! Творческая личность.

Творческая личность. Личность, которая творит. Творит. Творец. Ну и натворил ты дел. Кто это? Кто это сказал?

– Ну и натворил ты дел. – Слова Андрея были произнесены настолько отчетливо, что Дима проснулся.

На улице было еще темно. Дима встал, попил воды, выключил свет и снова лег. Но уснуть долго не мог. Из головы не выходил сон о взяточнике враче. Что это? Прошлое? Будущее? Или просто плод больного воображения? До появления Андрея здесь, в его доме, оставалось несколько часов, а вопросы накапливались, словно листы в кипе бумаг.

* * *

Теперь это был другой кабинет. За столом сидел не тот же, но очень похожий на первого человек в белом халате. Дима снова расположился на кушетке, как провинившийся ребенок.

– Не могу точно сказать, сколько времени пройдет, пока он начнет вспоминать. К тому же он забыл не все. Вас, к примеру, он помнит. Он помнит, что писатель.

– Получается, он забыл только аварию.

Доктор пожал плечами:

– Трудно сказать. Но, я думаю, в основном ее. Он думает, что от него ушла жена.

Андрей повернулся к Диме. Сысоев подумал, что он сейчас расплачется.

– К тому же, я смотрю, у него не первая частичная амнезия, – сказал врач и показал на толстую медицинскую карточку. – В возрасте пяти лет он попадал в аварию, в результате которой погиб его отец. Мальчик выжил и запомнил только аварию и то, что его отец погиб.

– А что он еще должен был запомнить? – перебил его Андрей.

– Перед аварией отец избил мать. Обвинил ее в измене и пообещал отомстить. То есть он намеренно совершил аварию, чтобы убить себя и сына.

– Очень интересно. Это вы тоже узнали из его карты?

– Нет, что вы! – Доктор как-то по-детски улыбнулся, будто не заметил язвительного тона собеседника, и махнул рукой. – Мы сделали запрос. Вот из показаний свидетелей…

– Как нам теперь быть?

– Ну, я думаю, это сработал механизм самосохранения. Он забыл самые плохие воспоминания. Единственное – он не сможет писать некоторое время. – Доктор посмотрел на Куликова и, прочитав в его глазах недоумение, поправился: – Нет, писать, конечно, он сможет. Я имел в виду, фантазировать. Некоторое время ему придется побыть акыном. – Врач хохотнул, довольный своей шуткой. – Что вижу, то пою. То есть описать обстановку в комнате или погоду за окном он сможет с присущим ему мастерством. А вот о витиеватости сюжета придется забыть. Пока.

– Доктор, могу я забрать его домой? – Андрей снова посмотрел на Диму. Сысоев хотел закричать на него: «Хватит смотреть на меня глазами теленка, идущего под нож!»

– Не вижу веских причин держать его здесь. Он даже может жить один. Только на всякий случай сделайте себе запасные ключи. Ему не нужна нянька, ему нужен друг, близкий человек. Да, еще, и это немаловажно. Заставляйте его писать. Пусть он напишет бред, заставьте переписать. Его мозг должен работать. Только тогда он сможет все вспомнить.

– А нужны ли ему эти воспоминания?

– Сами по себе нет. Но для общей картинки важны все воспоминания, пазл в голове должен быть собран. А для этого важен даже единственный маленький кусочек, любые мелочи. Вся наша жизнь состоит из мелочей. Мелочи решают все.

Мелочи решают все!

Дима открыл глаза. Пазл в его голове начал собираться.

* * *

Он все вспомнил. Он вернулся на два года назад, в тот день, когда…

– Ты где была? – Дима был зол. Он был чертовски зол и пьян. Последние несколько недель он ни дня не был трезв.

Лена вошла в комнату, посмотрела сквозь него, сбросила пальто и вышла.

– Ты где была?! – взвизгнул Дмитрий. – Ах ты, шлюха!

Он попытался догнать ее, но она уже вошла в ванную и закрыла перед ним дверь. Молча. Будто эта шлюха была одна в квартире. В его долбаной квартире.

– Открой мне дверь! Ты слышишь?! Открой, падаль! Я знаю, ты трахаешься с этой мразью из «Территории»! Я все знаю!

Он долбил и долбил в дверь до тех пор, пока ладонь не отсохла и от боли не начало сводить зубы.

– Ты шалава! Конченая шалава!

Дима вошел в кухню, потирая кисть правой руки. На столе стояла единственная собеседница за последние пару недель. Он подошел и налил в рюмку. Выпил и снова налил. После второй стопки нервы начали успокаиваться. Он вернулся к двери в ванную. Дмитрий понимал, что шипение душа не даст ему выяснить причины, по которым жена гуляет, но все равно спросил:

– Лена, скажи мне, ты нашла себе кого-то?

Шипение за дверью стало тише, будто кто-то убавил звук, чтобы расслышать говорившего. Но ему могло и показаться.

– Лена, ну, пожалуйста, ответь мне, – начал умолять Дима.

Он не заметил, когда заплакал. Лицо было мокрое от слез, а внутри стало как-то горько и тесно. Будто душу его заперли в клетку, и она там билась и стенала. Теперь Дима стенал с ней вместе. Он сполз по двери и зарыдал.

– Лена, Леночка, – он всхлипнул, – скажи, чего ты хочешь? Чего бы ты ни пожелала, я сделаю для тебя все. Слышишь? Все!

– Ты уже сделал достаточно…

– Что?

Это могло ему и послышаться. Он бы при желании не услышал ее за стеной шума. Складывалось такое впечатление, что там не душ, а водопад льет.

– Что? – повторил он вопрос, но, когда вместо ответа услышал тишину, продолжил. Он знал, что выключенный душ – это не значит скорый выход ее из ванной. Скорее всего, она еще какое-то время хочет понежиться… Сука! Он едва не перешел на крик, но сдержался и сменил кнут на пряник:

– Лена? Ты слышишь?

Она слышала. Другое дело, ей было наплевать на него, на то, что он говорит.

– Я вот-вот получу гонорар за последнюю книгу, мы можем слетать в Египет.

Долбаный Египет! Он не хотел никуда ехать. Самым удачным местом для отдыха он считал Крым. Красиво и родные лица, а самое главное, родной язык.

– Как ты? – Он встал и прислонился лицом к двери. – Хочешь в Египет? А?

Дима терял терпение.

– Хочешь?

В ответ только всплеск воды. Она, сука, еще и издевается?

– Или ты в Абхазию хочешь? Вместе с Асланом? Ах ты, тварь!

Дима снова ударил в дверь.

– Ты с ним кувыркаешься, шлюха?! С ним?! Грязная шлюха! Мойся, мойся, сука! – Он еще раз ударил в дверь и пошел на кухню. – Тебе уже никогда не отмыться.

Посмотрел на распухшую ладонь, налил водки и выпил.

«Она меня бросила. Она меня обманывала, а теперь бросила. За что? Черт бы ее побрал, за что?!»

Дима допил водку. Слезы снова полились. Сильно, словно смывали ту грязь, в которую его окунула эта тварь.

– Выходи! – приказал он.

И тут раздался звонок в дверь. У Дмитрия не было желания с кем-либо встречаться, но тот, за дверью, был очень настырным. Трель звонка входила сверлом в его мозг, наматывая по спирали серое вещество и причиняя жуткую боль.

– Иду! – крикнул он и поплелся к двери, вытирая слезы распухшей ладонью.

Звонок снова начал сверлить мозг. Дима слишком поздно понял, что так звонят либо полицейские, либо бандиты. И лучшее средство что от тех, что от этих, не открывать. А еще лучше не находиться в это время в квартире. Но он уже находился и открывал. На пороге стояли три высоких парня. Димка не узнал их и спросил:

– Что вам?

– Слышь, писун, Ленку позови.

Сысоев узнал Аслана. Ублюдок пришел в его дом и требует позвать его жену. Шлюху, но все еще его жену.

– Ее нет.

Первой мыслью было спрятаться, закрыть дверь и спрятаться. Он вспомнил друзей Аслана. Они избивали людей ради развлечения. А тут сам Бог велел. Или Аллах. Кому бы ни поклонялись эти люди, в Москве они вели себя, как звери в джунглях.

– Чо ты гонишь, гондон! – прорычал Аслан и, оттолкнув хозяина квартиры, вошел внутрь. – Ленок! Ты где?

Лена выскочила из ванной в одежде и с сумкой. Эта шлюха сидела там и ждала их. Дима не выдержал. Он подбежал к ним и ударил Аслана. Тот не ожидал подобной прыти от «писуна», поэтому даже не попытался уклониться. Опухший кулак Сысоева с хрустом врезался в нос любовника жены. Он как-то по-девичьи взвизгнул и упал. Дима ликовал, но это была первая и последняя в тот день победа. Его били сильно, с какой-то остервенелой жестокостью. Будто не собирались проучить за обиду друга, а хотели убить, растоптать, стереть с лица земли.

Дима очнулся около полуночи. Прошел в ванную и осмотрел себя в зеркало. Левый глаз заплыл, на лбу огромная шишка, верхняя губа распухла. Он походил на жуткое воплощение в жизнь одного из героев мультфильма «Симпсоны». Дима попытался умыться, но только размазал кровь. Челюсти были на месте, нос вроде бы тоже цел. Дмитрий махнул рукой на собственное отражение в зеркале и пошел на кухню. Выпить он так и не смог. Тогда, в ту длинную ночь. Он выпил потом.

* * *

На ублюдков обиды не было. Ну, избили и избили. В конце концов, кто они ему такие, чтобы жалеть его. Диме было обидно, что его предала Лена. Она его раздавила. Вот так вот запросто, будто таракана. И раны от ее предательства были очень болезненны и заживать никак не хотели. Травмы, полученные от любителей танцевать на голове пьяных писателей, давно прошли, а эти нет. Не хотели. Они кровоточили и даже начали загнивать. Своим поступком (он был уверен, необдуманным) она сгноила его душу. Его душа сочилась гноем. И если еще месяц назад Дима мог, поплакав (он плакал, как чертова баба), смыть эту грязь, то сейчас вместо слез внутри была злоба. И теперь только она притупляла его страдания.

После ухода жены, который оставил в прямом смысле отпечаток на его лице, он отлежался. Иногда, требуя от Андрея сочувствия и регулярной поставки спиртного, он разрабатывал план мести. Он знал, что Лена и Аслан не уехали в Абхазию. Они были здесь. Где-то здесь. И он собирался их проучить.

Не посвящая в свои дела друга, он шел и следил за Леной и Асланом. Он ходил за ними словно тень, а вечером снова напивался. Ровно три месяца он выяснял, что они едят, что смотрят, где, черт бы их побрал, трахаются. Дима был готов. Так ему казалось, когда он напивался, но, протрезвев, он понимал, что, кроме как снова дать в нос ублюдку, он ничего сделать не сможет.

Дима вышел на улицу и осмотрел двор в поисках возможных собутыльников. И тут ему пришла неплохая, как ему казалось, мысль. Он не знал, откуда это, может, где увидел, но это было словно гром среди ясного неба. Именно это ему и нужно было. Именно это и было решением их проблем.

Он подошел к своей машине. Дима не садился за руль с ноября или декабря. «Ниссан Тиана» все это время ждал его. Час расплаты настал. Он долго искал ключи, потом вспомнил о запасном комплекте в сумке для ноутбука. В заднем отделении для чего-то был встроен карабин. Может, действительно для ключей? Для чего бы он ни существовал, запасной комплект был там. Чем очень порадовал Дмитрия. Но на этом радости закончились. От полугодового простоя аккумулятор сел. Сдох, мать его! Дима уже начал сомневаться в положительном исходе предстоящего мероприятия. Аккумулятор он купил. Магазин «Автозапчасти» находился в паре домов от караоке-бара «Территория». Пока Дима возвращался с ношей, в голову лезла всякая дрянь. Подойдя к машине, он уверился в том, что она никуда не поедет. В ней столько железной хрени под капотом, и каждая может отказать. Какая-нибудь мелкая дрянь, мелочь…

Но машина завелась. Что называется, с полпинка. И в семь пятнадцать он сидел в своей ласточке напротив кафе «Закавказье». Кафе, в котором его благоверную ужинали и, что закономерно, танцевали. Он еще не знал, что он с ними сделает. А самое главное, он не знал, сядут ли они в машину. Лена вообще могла узнать их автомобиль, несмотря на то что он предусмотрительно снял номера.

В восемь ноль-ноль они вышли из кафе и направились к дороге. Вот еще один непросчитанный момент. Сейчас Аслан поднимет свою клешню для вызова такси, и если Дима не успеет подъехать первым, то такого шанса у него больше может и не выдаться. Аслан поднял руку. Машина, ехавшая по Ферганской улице, не притормаживая, пронеслась мимо. Дима ликовал. Медленно выехал из двора. Аслан замахал обеими руками. Дима притормозил. Дверца с пассажирской стороны открылась так громко, что Сысоеву захотелось закрыть уши.

– Командир, до Кузьминок, пятьсот!

Дима кивнул, боясь пошевелиться лишний раз. Но потом вспомнил, что успел накинуть капюшон толстовки. Открылась задняя дверца, и в салон села Лена. Он учуял ее. Легкий аромат ее духов Дима помнил очень хорошо. И только потом он увидел ее красивое лицо в зеркале заднего вида. На ней был цветастый сарафан. Плечи обнажены. Ему вдруг стало до боли обидно, что теперь кто-то другой ее обнимает за плечи, целует и ласкает. Он едва сдержался, чтобы не закричать. Но взял себя в руки и плавно нажал педаль газа. Выехал на Волгоградский проспект в сторону Кузьминок. Решение пришло, когда он проезжал заправку. Ему подходил мост над улицей Академика Скрябина. Дверцы заблокировались, едва машина разогналась до сорока километров в час.

– Эй! Ты не сильно разогнался? – Лена отстранилась от обнимающего ее Аслана.

– Эй, шеф, мы никуда не спешим!

Дима скинул капюшон и посмотрел в зеркало заднего вида.

– А мы уже почти приехали.

Он улыбнулся и вдавил педаль газа в пол.

* * *

Его окутали шепчущие и скрежещущие призрачные голоса. Они то резко приближались, то удалялись, будто доносились сквозь помехи из динамика рации. Сон все еще продолжался. Еще некоторое время, уже после того как он сел на диване, перед ним проплывали жуткие обрывки сновидений. Моментальные снимки, кошмарные слайды. Кровь. Переломанные кости. Разбитые черепа. Эти видения были куда более реальными, чем все те, что он видел до сих пор.

Это он убил Лену и Аслана. Он!

Черные тени помещения вновь начали свою пляску. Привыкнув к темноте, Дима начал различать очертания немногочисленных предметов мебели. Он поднялся. Страха от жутких теней не было, страх все еще был от осознания содеянного. Он убил жену и ее любовника. При этом все два года… а может, последние несколько месяцев был уверен, что она сбежала с каким-то арабом.

Он устал. Было такое чувство, что вот-вот все закончится. Не для него, конечно. А эта история. Закончится эта, начнется другая. Жизнь – это сериал, который некоторые смотрят с интересом, некоторые по привычке, а некоторые выключают телевизор на самом интересном месте. Дима тогда на мосту выключил сразу три, только его потом вновь включился. И сериал продолжился. Захватывающий, с неизвестным концом.

Дима не понимал, что это было. Просто воспоминания или сны о прошлом. Реальном прошлом. Мозг вполне мог и играть с ним, посылая ложные воспоминания. А ложь нужна только для того, чтобы скрыть истину. В чем он был уверен теперь, так это в том, что смерть Аслана и Лены на нем. Это его грех. Но что-то было еще. Мелочь. Истина кроется в мелочах. Первый сон-воспоминание. Да, точно. Он сидит на кушетке… Нет! Еще раньше. Он сидит за столом. Бумаги. На столе все аккуратно, все разложено листик к листику, скрепка к скрепке. Он берет картонку. Небольшой прямоугольник, похожий на снимок. Вот это и есть оно. Если он найдет эту фотографию, он найдет подтверждение или опровержение вины друга. Дима знал, где искать. Пусть там живет полчище крыс, он все равно достанет его оттуда.

Дима спустился в подвал. Теперь он, наученный горьким опытом, прихватил с собой кочергу. Он двигал стол от балки к балке, совал кочергу в проем, только потом руку. В нишах ничего не было. Оставалось одно место, где еще не побывала его кочерга. Над диваном. Он подошел к нему и отодвинул в сторону. Диван оказался неподъемным, поэтому ему удалось переместить его сантиметров на двадцать от силы. Дима поднапрягся, еще и еще. Повязка на правой руке зацвела красными маками. Боль в руке пульсировала. Еще рывок, и диван встал сиденьем к боковой стене. Вот тут-то его и ждал сюрприз. Еще одна, мать ее, дверь в полу.

Глава 12

Почему они не нашли ее? Дима плохо понимал, кто эти они, но был уверен, что кто бы они ни были, найти тайник под диваном просто должны были. Он присел и дернул за ручку. Люк не поддавался. Дима потянул двумя руками, и крышка тридцать на тридцать сантиметров с хлопком пробки, вылетевшей из бутылки, выскочила к его ногам. Сысоев упал, но тут же поспешил встать и заглянуть в тайник. Он увидел то, что никак не поддавалось объяснению. Голова отца лежала вверх лицом. Кожа землистого цвета обтягивала кости черепа, словно чулок. Когда кожистые, будто крылья летучей мыши, веки поднялись, обнажив заполненные чернотой глазницы, Дима вскрикнул и проснулся.

Сысоев осмотрел помещение, в котором находился. Он лежал на диване в своей комнате. Дима сначала подумал, что не выключил свет, но потом понял: на улице было светло. Сысоев вспомнил сон, последнюю его часть, когда увидел кочергу, лежащую у двери. У него уже было подобное. То, что он видел во сне в этом доме, либо уже было, либо есть, либо будет. Теперь он очень надеялся, что люк под диваном в подвале есть на самом деле. Кочергу он взял по инерции.

Диван, как и во сне, сопротивлялся. Руки и спина ныли от боли, но диван все-таки сдался и встал лицевой стороной к стене. Тут Диму ждало первое разочарование. Ни люка, ни двери под диваном не было. Сысоев понял, что его накрывает ярость. Заполняет голову, разливается по всему телу. Несмотря на то что ему никто ничего не обещал, он чувствовал обман. Ложь, подсунутая ему во сне, теперь оборачивалась предательством. Предательством, которое он воспринимал очень чутко и болезненно. Он так не хотел. Вся эта история довела его до опустошения. Он боялся, что, глянув в зеркало, увидит там череп, обтянутый кожаным чулком. Если он сейчас не найдет эту чертову фотографию, то убьет Андрея, а потом и себя.

Ярость начала отходить, уступая место здравому смыслу. Желание убить друга и покончить с собой отошло на второй план. Именно не ушло совсем, а было просто отодвинуто в глубь полки со всякими желаниями. Но Дима знал, что сможет достать его оттуда в любой момент. Сысоев выдохнул, потом глубоко вдохнул, поискал глазами кочергу. Она валялась у письменного стола. Дима взял ее, подошел к месту предполагаемого тайника, присел на корточки и слегка постучал по земляному полу. Он простукал все пространство, находящееся когда-то под диваном, но ни пустот, ни выпуклостей почвы не обнаружил.

– Черт бы их побрал! – выругался Дима и встал на колени.

Призраки могли бы подбросить ему хоть какую-нибудь картонку. Хоть открытку с изображением котенка. Он, конечно, поломал бы голову над находкой, но хотя бы не был в такой ярости, которая заполняла его вновь. Дима от досады ткнул кочергой землю и тут же на что-то наткнулся.

* * *

Андрей не знал, с чего начать разговор. Всю дорогу до деревни он думал. Начать с того, что он чудом выжил после аварии? Отделался парой синяков и ссадин. Ну, еще, конечно, потерял частично память. Вот в этом-то и была вся загвоздка. Как сказал доктор, ему нужны какие-то другие воспоминания. Воспоминания событий, произошедших в тот же временной отрезок. Что он там вспомнил, трудно сказать. Стоп! Он просил телефон Лены, чтобы ее предупредить. Значит, он увидел что-то, что ему напомнило… Нет! Наверное, не напомнило. Он же уверен, что его жена жива. Поэтому воспоминание или сон он воспринял как видение. Лена – это хорошо, но почему он ни словом не обмолвился о Вере? Неужели здесь Андрей промахнулся?

Он все два года пытался заставить Диму писать. Бросить пить и заняться делом. У Сысоева от силы выходили сумбурные рассказы да злые язвительные статьи, публикуемые в интернет-изданиях. Когда Андрей указал ему на путаницу в его историях, Дима внял и между запоями начал писать рассказы с прямолинейными, как рельс, сюжетами. Болезнь новичков в литературе, непрофессионализм, но все-таки лучше, чем тихий взрыв мозга.

После встречи с лечащим врачом Сысоева его подозрения подтвердились. Пока Дима не вспомнит все и не примет все как должное, он будет жить как овощ, подпитываемый спиртным. Чтобы его мозг начал работать, Диму надо заставить сесть за какую-нибудь крупную вещь и погрузить его в вакуум. Доктор так и сказал: вакуум. Но потом пояснил, что имел в виду не безвоздушное пространство, а нечто спокойное. В окружающую среду, где нет перенасыщения людей и машин. Туда, где писатель сможет думать, а не отвлекаться на городскую суету. Андрей первым делом и вспомнил домик в деревне, кабинет в подвале. Но вот для того, чтобы его туда отвезти, нужен был повод. А именно написание нового романа. Сысоев сначала соглашался, а потом, напившись, отказывался от своих слов. Тогда-то и была придумана афера века. За месяц до отъезда в деревню к Сысоеву обратился редактор одного из литературных журналов с просьбой об интервью. Дима, как всегда, был «занят», и Андрей даже хотел ответить, что, мол, так и так, нет больше такого писателя, как Дмитрий Сысоев. Есть, мать его, алкоголик Димон. Но тут Андрей сообразил. А ведь это интервью может сыграть ему на руку! Современные технологии позволяли Андрею дать интервью вместо друга. Интервьюер даже и не усомнится, что ему отвечает не писатель-неудачник. Список вопросов прилагался к письму. Андрей отвечал жестко и не задумываясь. Он сделал вызов Сысоеву. После выхода журнала Дима заглотил крючок.

Теперь Андрей ругал себя за подобную оплошность. Он сам, своими руками отвез друга туда, где он мог открыть страшную тайну. Почему-то первое, что он вспомнил, был браслет с гравировкой «Кошечке от ее котика», а потом были глаза Веры. Красивые и пронизывающие насквозь.

* * *

Дима начал рыть. Тоненький фотоальбом был зарыт сантиметров на десять. Он отряхнул его от земли и открыл первую страницу. Альбом был из тех, где на страничке в прозрачный файл вставлялась только одна фотография. На первой была Вера. Здесь она была в точно такой же одежде, как и в тот вечер, во время грозы. Даже на снимке Вера была мокрой, и сквозь футболку были видны груди. Он быстро перевернул страницу, пока возбуждение не захватило полку желаний в его мозгу полностью. На втором фото Вера стояла в обнимку с… Одно он мог сказать наверняка – Вера стояла с человеком. И, судя по тому, как они обнимались, это был мужчина. Но здесь было одно «но». Человек не прятался от камеры. Его спрятали потом. Кто-то гвоздем или ножом содрал у Вериного кавалера лицо и тело. Что примечательно, Дима не узнал в нем Андрея. Или даже, наоборот, узнал, но он так же в нем узнал и Анатолия, и Семена, и Сашку, и даже Стасыча. То есть под содранным пятном мог оказаться кто угодно. Хоть сам Сысоев. Похоже, что сам злодей, сотворивший это с фотокарточкой, знал о подобном эффекте, поэтому произвел так мало ущерба снимку. Но ведь что-то же должно было быть? Какая-то мелочь.

Следующие снимки отображали почти одинаковые сюжеты. Веру обнимал безликий персонаж. И никаких мелочей. Он вглядывался в каждый квадратный миллиметр снимка. Ничего. На паре фотографий в кадр попала левая рука самца. Дима пытался что-нибудь высмотреть. Шрам, татуировки, что угодно. Но, как назло, рука этого человека-невидимки была ничем не примечательна. Рука как рука.

Дима собирался отбросить бесполезный альбом, но вдруг его что-то остановило. Он просмотрел еще раз все фотографии. Теперь поверхностно. Возможно, когда приглядываешься, не всегда видишь то, что у тебя под носом. Небрежно брошенный взгляд на уже изученные досконально снимки мог выявить те самые мелочи, которые решают все. На последней странице он остановился. Пощупал ее. Диме показалось, что страница немного плотнее, чем все предыдущие. Он еще раз пощупал и теперь увидел краешек еще одной фотографии в файле. Дима начал извлекать ее с таким усердием, что разорвал верхний снимок и файл. Он вытащил ее и всмотрелся. Долго не мог навести фокус – глаза отказывались смотреть, будто он только что проснулся. Когда глаза смогли отсканировать картинку и передать информацию в мозг, первое, что его порадовало, было то, что фотография не была испорчена. На этом снимке никто не сдирал лиц, здесь вообще не было лиц. Почти весь кадр был закрыт правой ладонью. Только слева виднелись ветки яблони. Вот тут Дима и заметил ту мелочь, которую так долго искал. Обручальное кольцо украшало безымянный палец. Кольцо с выгравированными словами «Спаси и Сохрани». На фото было видно только «Спаси».

– А вот и хрен тебе! – зло произнес Дима. – Теперь тебя ничто не спасет.

Сысоев встал, бросил на пол фотографию, поднял кочергу и пошел встречать друга.

* * *

Как только к воротам подъехала машина, Дима напрягся. До боли в правой руке сжал кочергу и, не поворачиваясь к двери, продолжил смотреть телевизор. На самом деле он не видел картинки и не слышал, о чем говорят персонажи очередного шоу. Все внимание было обращено за спину, на вход. Ему даже показалось, что он видит дверь, будто на затылке у него глаза. Он услышал, как хлопнула дверца автомобиля, как зашуршал гравий под ногами гостя. Дима слышал, как Андрей говорит по телефону:

– Да. Да, кошечка. Да. Твой котик тебя любит.

Дима оскалился.

– Кошечке от твоего котика, – прошептал он и встал.

Когда Андрей вошел в комнату, Дима повернулся к нему лицом. Их глаза встретились. Сысоев тут же уловил страх в глазах друга. Бывшего друга. Человеку безгрешному бояться нечего.

– Каждый должен ответить за свои грехи, но не каждому дано покаяться перед этим, – сказал Дима и замахнулся.

– Что?

Ответом был свист кочерги, рассекающей воздух, и удар. Бордовый рубец на скуле и через все ухо начал кровоточить. Андрей все еще стоял на ногах, глаза непонимающе смотрели на происходящее. Страх пропал, осталось только недоумение. Дима замахнулся еще раз, и Андрей упал к его ногам.

* * *

Ухо горело, будто его жарили на раскаленной сковороде. Андрей попытался открыть глаза, но запах вокруг заставил его повременить. Пахло смертью. Однажды ему пришлось побывать на бойне. Запах был оттуда. Он все-таки решился и открыл один глаз. Тут же второй. Он лежал лицом в пол.

– Привет, – услышал он голос Димы где-то за спиной.

Андрей напрягся, приготовившись получить по затылку металлическим прутом или что там было у него в руках. Но удара не последовало.

– Вставай, дружище. Я тебя хочу кое с кем познакомить.

Ласковый тон друга привел Андрея в замешательство. Но он начал подниматься. Голова болела даже больше, чем ухо. Он дотронулся рукой до раны. Кровь уже свернулась, волосы прилипли к щеке. Андрей сел и посмотрел прямо перед собой. Размытая фигура (он сразу подумал, что это Дима) стояла в двух метрах от него.

– Знакомься, Сашка Ничего-не-слышу. – Сысоев ткнул кочергой куда-то в угол, справа от Андрея.

Куликов повернулся. Голова поворачивалась на шее медленно, будто вместо мышц у него цепи, а вместо позвонков шестеренки. И все это требовало ремонта и смазки. Наконец цепи натянулись и шестеренки зафиксировали голову в вывернутом на 90 градусов положении. Он увидел троих мужчин. Точнее, изуродованные трупы троих мужчин. Они сидели, привалившись спинами к стене. Их руки были прибиты к головам. Андрея замутило, его едва не вырвало. Он сразу понял, что они изображают.

– Да ты их, наверное, знаешь. – В голосе Димы слышалась детская восторженность. – А вот этого, – он подошел к «трем обезьянам» и ткнул кочергой в среднюю, – Семена Ничего-не-вижу, не помнишь? Дядя Сема у нас еще и по совместительству Крестный отец этой деревни.

Андрей хотел мотнуть головой, но шею заклинило.

– Помнишь? Вижу, помнишь. А это недоразумение в форме? Что, и его помнишь? Андрюша, с тобой приятно иметь дело. Это у нас господин полицейский, или Петя Ничего-не-скажу.

– Дима, – хриплым голосом позвал Андрей. Шея пришла в норму, и он наконец-то смог повернуть голову в исходное положение, чтобы оценить собственные шансы на спасение.

– Да, мой друг?

Неподдельная заинтересованность немного сбила Андрея с толку. Дима бесшумно подошел к нему и присел, опершись о кочергу.

– Ты хочешь сознаться? – спросил Сысоев и склонил голову, будто прислушиваясь к тихим шорохам.

– Дима, что произошло? Что с тобой здесь произошло? В чем я должен сознаться?! – На последнем слове голос дрогнул, и фраза получилась жалкой.

Дмитрий посмотрел в глаза Куликову. На лице ни тени улыбки. На лице ни тени рассудка, черт бы его побрал. Андрею стало страшно, и он отвел взгляд.

– Ты и правда не знаешь?

– Нет! – выкрикнул Андрей и вжал голову в плечи, ожидая удара.

* * *

Диму передернуло, будто он влез рукой в разложившиеся останки крысы.

– Ты знаешь, за что я убил Лену?

Знал ли он? Знал, но говорить об этом человеку с кочергой в руке и со сдвигом в мозгах, по меньшей мере, небезопасно. Андрей мотнул головой.

– Она предала меня. – Дима ударил кочергой о пол. – Я ненавижу предателей! Все! Все вы ничтожны! Этот! – Он показал на первый труп с прибитыми руками к голове, закрывавшими уши. – Предал жену. Избил, изнасиловал и убил. Этот! – У второго руки были прибиты в области глаз. – Предал сестру. Избил, изнасиловал и убил. Предал племянницу… Позволил избить, изнасиловать и убить. А этот предал закон! – Руки третьего держались у рта каким-то чудом. Гвозди вылезли, и ладони вот-вот могли упасть на колени, открыв рот. Только человек в форме вряд ли уже что-либо скажет. – Тот, кто должен служить и защищать, служил и защищал только вот этих двоих упырей. Такой вот цепной мент.

Сысоев произнес:

– Какова твоя роль в этом заговоре? Я долго думал, но не мог понять, кто этот четвертый, из-за кого весь сыр-бор. Пока не нашел вот это. – Он полез в карман окровавленных джинсов и выудил золотой браслет. – Узнаешь?

Андрей узнал его. Этот браслет когда-то принадлежал ему. «Кошечке от ее котика». Это были его излюбленные ласковые словечки, используемые на все случаи жизни.

– Да, – коротко ответил Андрей.

– Еще бы, ты же даже надпись там сделал со своими безликими кошечками, чтобы Светка не поймала тебя.

– Что?! – взревел Андрей.

«Будьте готовы к ложным воспоминаниям. Он будет вспоминать реальные вещи, но вплетать туда людей, которые относились к ним только косвенно. Он будет обвинять окружающих в ошибках, которых они никогда не совершали. Мозг включает защитный механизм, который подтасовывает воспоминания».

Куликов понял. Вот в чем его обвиняли! Дима уже растасовал колоду своих воспоминаний так, что четыре туза оказались сверху. Только почему-то все одной масти. Трефовые.

– Что ты хочешь сказать этим? Что это тот самый браслет, который ты подарил Вере?! – Андрей злорадствовал, позабыв об угрозе, исходящей от сумасшедшего.

Дмитрий улыбнулся и мотнул рукой с выставленным указательным пальцем перед носом Куликова.

– Не надо. Я знал, что ты будешь отпираться. Это механизм самосохранения. Все-таки мы животные, мать его. Звери, черт бы нас побрал! Изворотливые твари, способные только предавать. Ты слышал такое: предавший один раз – предатель на всю жизнь?

– Вспомни! Тот день, когда мы познакомились с Верой. Вспомни, ублюдок! – выкрикнул Андрей, брызжа слюной.

Дима напрягся. Кулак сжал кочергу так, что костяшки пальцев побелели.

* * *

Дима продолжал смотреть на официантку.

– Перестань, – одернул его Андрей. – Такое ощущение, что ты женщин видишь раз в год, когда спускаешься в долину за солью.

– Ты же знаешь, с моей женой так и получается. Я чувствую себя, как на кошаре среди немых овец. Я могу говорить с ней сколько угодно, а вот она посмотрит на меня своими пуговками-глазами, и мне не только секса – разговаривать с ней неохота.

– Что, все так плохо?

– Мне кажется, она гуляет.

– Ну, друг мой, твои казалки к делу не пришьешь. Тут, как говорится, не пойман – не вор.

– Не буду я ее ловить. Сам факт предательства меня раздражает донельзя, а если я ее еще и поймаю… Предавший однажды – предатель на всю жизнь. Хорошо, если эта жизнь окажется короткой.

– Да ну, брось ты нагнетать. Тебе бы ужасы писать, а не космические саги.

– Каждому свое, – ответил Дима и снова посмотрел на официантку.

Она заметила его взгляд и застенчиво улыбнулась.

– Вы уже что-то выбрали?

– Да, вас, – просто ответил Сысоев.

– Ну, я вам скажу, что выбор неплохой. – Девушка кокетничала.

Вообще Андрею показалось, что она вела себя как шлюха, если начистоту.

– У меня сейчас такое желание, – произнес Дима, когда они уже выпили.

– Знаю я твое желание, – улыбнулся Андрей.

– Да я не об этом, – хохотнул Сысоев. – У меня желание отблагодарить ее за сговорчивость.

– Не рановато ли? Ты даже не знаешь ее телефона. Она сейчас подарок примет, а в конце смены сбежит через запасной выход.

– Так же нельзя! – возмутился Дима. – Это если не предательство, то очень подло.

– А рассматривать незнакомку, не скрывая похоти в «голодных» глазах, это не подло?

– Андрюша, да ты, я смотрю, сама святость. Ты в монахи не подался?

– Ладно, прости. Это не мое дело. Но я советую для начала пойти и взять у нее телефончик, – сказал Куликов и почувствовал, как злость на друга ушла. Теперь ему хотелось только выпить и как-то поддержать его.

– Точно, пойду… – Дима встал, пошатнулся и опрокинул стакан с соком себе на брюки. – Твою ж…

– Сиди уже, – улыбнулся Андрей и подал Диме салфетки. – Сейчас она сама подойдет.

– А если нет?

«Черт, да он совсем ребенок», – подумал Андрей.

– Что «если нет»?

– А если она не подойдет?

– Что значит «она не подойдет»? Она же обслуживает наш столик.

На тот момент после выпитого Андрею казался этот аргумент более чем убедительным.

– Если она сбежит…

– Все, намек понял. – Андрей встал. С равновесием у него было так же, но вот стаканов переворачивать он не стал. Пошел к стойке, но остановился. Похлопал по карманам, достал подарочный футляр, положил его на стол и подтолкнул к Диме: – Пока рассмотри как возможный подарок.

– Что это?

– Купил Светке. Но тебе, я вижу, нужнее. Там уже гравировка есть.

– Что-то типа «Светику от Андрейки»? Тогда мне это не подходит. – Дима отодвинул футляр, так и не открыв его.

– Нет, – улыбнулся Андрей. – Ты же меня знаешь. «Кошечке от ее котика».

* * *

– Именно, я тебя знаю, – прошептал Дима. Его взгляд на мгновение стал осмысленным.

– Ты купил у меня его. С этой безликой надписью, с кошечкой и котиком! – крикнул Андрей.

– А ты не так прост, дружище. Допустим. А что ты скажешь вот об этом? – Дима достал из кармана измятую салфетку и бросил ее в лицо Андрею. – Давай, Котик, порази меня.

Куликов поднял клочок и развернул его. Он так и думал. Номер Веры, написанный им. А кем еще?

– И что?

– Да ты непробиваемый, мой друг, – скорее порадовался, чем огорчился Сысоев. Но это не помешало ему встать и ударить кочергой. Без замаха. – Бумажка с телефонным номером Веры. Она написана тобой. – Улыбка психа озарила бледное лицо, и он ударил сильнее.

– Перестань! В тот же день… – Андрей вытер губы, сплюнул кровь и отколотые зубы. – В тот же день, чертов ты придурок, ты напился и облился соком. Поэтому взять телефон пошел я!

– И-и-и? – Дима взмахнул кочергой.

– Я брал его для тебя! – выкрикнул Андрей и зажмурился.

– Неубедительно, но… – Дима почесал кочергой голову. – Слушай, почему ты сопротивляешься? – Сысоев опустился на колено напротив Куликова. Улыбка безумца не сходила с его губ. – Почему не признать, что это ты? – Он кинул в Куликова пачку открыток или фотографий.

Когда и откуда он достал эти снимки, Андрей не видел. Он медленно взял один и посмотрел на изображение.

– Что это?

Он отбросил фото и взял другое. Та же картина.

– Они испорчены!

– Еще бы! Ты же постарался, но у меня для тебя сюрприз. – Дмитрий достал снимок и показал Андрею. – Эта фотография показалась тебе безопасной.

Андрей засмеялся. Дима сначала улыбнулся, а потом засмеялся вместе с ним. Смех прекратился тычком кочерги под ребра Андрею.

– Что тут смешного?! – прорычал Дима.

– Ты свихнулся! Ты, мать твою, сбрендил!

Сысоев смотрел на него, выпучив мокрые от слез глаза.

– Я никогда не носил обручальных колец! Никогда! Лишь потому, что мы со Светкой седьмой год живем в гражданском браке. Понимаешь?! – Он выставил вперед правую ладонь, демонстрируя пальцы без колец и следов от них. – Никаких колец, никаких загсов!

– Что-то тут не так, – прошептал Дима. Он встал и начал расхаживать по комнате. От Андрея к Сашке, от Сашки к двери. – Что-то я упустил. Я упустил какую-то мелочь! – Он замахнулся и со всей силы ударил кочергой о дверь.

Вдруг он резко обернулся на Андрея и быстрым шагом пошел к нему. Куликов запаниковал. Попытался встать, но тут же поскользнулся и упал в лужу крови. «Неужели это с меня столько?» – подумал он и приготовился к удару. Но удара не последовало. Он посмотрел на Сысоева. Тот стоял напротив и смотрел на него, склонив набок голову.

– Если это не ты, то кто? Твой друг? Кто твой друг? Кто хозяин этого мерзкого дома?

* * *

Семен Макарович положил перед ним связку ключей и свидетельство.

– Ну что ж, дом твой, – улыбнулся краснолицый. – Я думаю, на этом и остановимся.

– Не совсем так. – Андрей взял ключи и положил в карман, свидетельство поднял, снова положил на стол и посмотрел в глаза Семену: – Меня беспокоит ваша племянница.

– Каким образом? – Семен Макарович стал серьезным, былого радушия и след простыл.

– Она шантажирует меня.

– Неужели? Надо же? Шантажиста кто-то шантажирует?

– Я понимаю ваше веселье, но, попади моя аудиозапись с откровениями вашего ручного мента куда надо, мы веселиться будем вместе. Все вместе. Я так думаю, вам с ментом так еще веселее будет. Срока давности на убийство нет, насколько я знаю.

Семен улыбнулся.

– Слушай, я всегда хотел спросить. А ты не боишься вытворять такое в моей деревне?

– Ну, я как бы в домике, – улыбнулся Андрей и погладил документ на собственность.

– Тут все как бы в домиках. Только вот загвоздка: их домики стоят в моей деревне.

– Это угроза?

– Да нет, что ты. Как я могу угрожать такому человеку? Чего она хочет от тебя? – вдруг после кривляний перешел к делу Семен.

– Она хочет, чтобы я на ней женился.

– Хорошее желание. Ну а ты что?

– А я женат и очень люблю жену.

– Во как! А что ж ты не думал об этом, когда совал свой отросток…

– Так вы мне поможете или нет?

– Что ты хочешь? Чтобы я убедил ее, что ты мудак? По-моему, она это поняла и так.

– Очень смешно. У нее где-то есть фотографии и видео.

– Идентичный случай, не находишь?

– Мне нужны эти снимки и записи.

– Только в обмен на мои.

– Договорились.

* * *

Дима стоял и смотрел на Андрея.

– Хозяин твой друг?

– Да. Это ты, мой безумный друг. – Андрей встал.

– Ну а как же… Мелочи, которые решают все. – Дима посмотрел на Андрея, резко развернулся и пошел к Сашке. Присел рядом и начал рассматривать его окровавленные руки, прибитые к голове. – Кольцо должно быть. – Он перешел к Семену, а потом к участковому. – Где это чертово кольцо?!

– Это твой дом. – Андрей поднял кочергу. – Это твоя любовница. – Он начал наступать. – Это твои заморочки. Так почему бы тебе не проверить собственную руку?

Дима посмотрел на друга, а потом опустил взгляд на свою правую ладонь. Кольца не было, но след (очень даже отчетливый след от кольца) был на безымянном пальце. Свист в воздухе он услышал слишком поздно. Он только успел поднять голову. И тут же свет померк.

Очнулся Дима рядом с участковым. Там, где еще некоторое время назад сидел Андрей. Сысоев осмотрел комнату. Куликова в ней не было. Сбежал. Дима улыбнулся. Сбежал предатель. Откуда появилась Вера, он не знал, но был рад ей. Даже окровавленный молоток и гвозди, длинные, как шпаги, в ее руках не пугали его. Он знал, зачем она пришла.

– Вера, это я?

Призрак молчал.

– Это все я. – Он еще раз посмотрел на руку. След на безымянном пальце стал багровым, будто кольцо расплавилось на нем. – Это я!

Девушка уже стояла у его ног. Он поднял на нее полный печали взгляд. Слезы заливали его лицо. Когда она успела раздеться? Вера была обнажена. Тело ее все было в синяках и ссадинах. Несмотря на это, Дима почувствовал возбуждение. И оно нарастало с каждым шагом голой девушки. Груди ее, лиловые от гематом, колыхались при каждом движении.

«Может, все обойдется? – предательская мысль посетила его гудящую воспоминаниями голову. – Может, мы сейчас займемся сексом, и все обойдется?»

«Нет! Нет, черт возьми! – тут же возразил сам себе Сысоев. – Это предательство!»

Вера протянула к нему руки с гвоздями и молотком. Дима кивнул ей в ответ. Казалось, в этом доме все были согласны с тем, что предательство – это зло. Даже мертвецы Ничего-не-слышу, Ничего-не-вижу, Никому-не-скажу закивали изуродованными головами. Только член продолжал набухать в штанах. Дима, вспомнив о нем, покраснел и прикрыл пах руками.

– Не делай зла, – произнес он.

Призрак Веры дернулся. Один гвоздь выпал из ее рук и подкатился к его правой ноге.

– Не делай зла, – повторил Дима. Поднял гвоздь и приставил ко второй руке, все еще прикрывающей пах. – Бей!

Девушка медленно покачала головой.

– Бей! – приказал Сысоев. – Бей! Ты же за этим пришла?!

Вера начала отходить назад, интенсивно мотая головой. Дима сделал резкий выпад вперед, схватил девушку за запястье и подтянул к себе. На мгновение он даже усомнился, что она привидение. Настолько ее тело было осязаемым. Ему даже показалось, что от нее исходит тепло.

– Бей!

Девушка вскрикнула и ударила. Гвоздь с хрустом вошел в тыльную сторону ладони. Дима сначала ничего не почувствовал. И пока не пришло вместе с болью разочарование в самонаказании, он выхватил молоток и ударил. Крик вырвался в тот момент, когда гвоздь по шляпку вошел в руку, а затем, пробив обмякший член, и в тело.

* * *

Андрей, после того как усадил Диму у стены, пошел в сарай. Он догадывался, где Дима мог оставить ноутбук. Куликов не мог даже предполагать, что так все обернется. А он ведь искренне хотел помочь другу. Всего лишь помочь. Когда человек «тут помню, тут не помню», это уже ненормально. Если, конечно, он намеренно не выбрасывает эти воспоминания на помойку своего сознания. И вот все вокруг (врачи, друзья) ждут от него выздоровления, а его и без того шаткое самочувствие только ухудшается. Ухудшается настолько, что он запросто убивает трех человек. Что так могло повлиять на его мозг? Сны? Воспоминания? Или разговор с этими тремя? Что бы ни повлияло, Дима Сысоев свихнулся окончательно.

Предал ли его Андрей? Может, да, а может, нет. По крайней мере, себя-то он убеждал, что хотел для Димы сделать как можно лучше, но вышло как всегда. Мягко говоря. Но предательство это или нет, знал только Сысоев. Вообще Андрей замечал этот «пунктик» в поведении друга раньше, но он не был таким болезненным. Андрей дотронулся до сломанного уха. Поморщился. И вспомнил, зачем он, собственно, спустился в подвал.

Диван стоял сиденьем к стене, в небольшой ямке за ним лежал фотоальбом. Альбом был в неприглядном виде, будто его рвали, чтобы достать снимки. Андрей взял его в руки, пролистал. Так и есть. Он был пуст. Судя по всему, фотографии из него сейчас лежали в луже крови, в комнате, пахнущей смертью.

Андрей отбросил бесполезный альбом и повернулся к столу. Если бы не диван, то ощущение, что он вернулся на пару лет назад, появилось бы тут же. А так… Оно появилось, только когда Куликов увидел полки с книгами и письменный стол. Они были оттуда, из прошлого. Андрей быстро отмахнулся от воспоминаний, как от назойливых мух. Сейчас его интересовал только ноутбук с романом. Пока его сумасшедший друг не очнулся, надо было уносить ноги. Он открыл крышку и включил компьютер. Пока загружалась операционная система, Андрея едва не накрыла паника. Он все время озирался на лестницу. Если Дима его поймает здесь, то убьет непременно.

Куликов открыл единственную папку на «Рабочем столе», а затем и файл «Дверь в полу». Насколько связная история получилась, проверять времени не было. Андрей посмотрел на объем. Восемьдесят три тысячи слов. Это тринадцать– четырнадцать авторских. Когда он успел? Между убийствами и общением с бутылкой? Говорят, что у помешанных силища, как у десятерых. Может, у сумасшедшего писателя то же самое с быстротой написания? Что-то Андрею подсказывало, что шедевра от убийцы-параноика он не увидит. Тем не менее эта «Дверь в полу» была его дивидендами. Их сумма могла удивить Куликова как своим ничтожеством, так и величием.

Андрей закрыл ноутбук и поспешил наверх. Даже столкновение с другом во дворе не входило в его планы. Вот тут уже действительно попахивало предательством. Он собирался бросить Диму. Куликов решил отъехать от деревни на безопасное расстояние и вызвать «Скорую», а они уже пускай сами решают, куда его. В тюрьму или психушку, он не знал, но было ясно одно: Сысоев опасен для общества. Предавший один раз – предатель навсегда. Пусть так, но только если хоть кто-нибудь узнает об его предательстве. Вот это-то его и успокаивало. Дима будет в клетке если не всю оставшуюся жизнь, то очень долго, а Андрей никому не скажет. Куликов улыбнулся своим мыслям. И тут раздался крик.

Андрей вбежал во двор и сначала растерялся. Он не мог понять, откуда доносился крик. Он прекрасно понимал, что кричит Дима. А он сидел в комнате-пристройке. Ну а крик раздавался… Из подвала? Из-за двери в полу? Куликов какое-то время метался, потом замер, прислушиваясь.

– Не делай зла!

Пристройка. Андрей сорвался с места. Как только он вбежал в комнату, запах тухлого мяса ударил в нос. Куликов поднял руку и уткнулся в рукав. Странная картина предстала перед ним. Дима, широко расставив ноги, сидел четвертым в этом ужасном ряду и прибивал собственную руку в области паха. Кровь брызгала, Сысоев орал:

– Не совершай зла!

Выкрикнул и тут же затих. Молоток выпал из руки, и она легла рядом с прибитой к телу.

Андрей не знал, потерял Дмитрий сознание или умер. Он сделал пару шагов к нему. Запах разложения стал невыносимым. Теперь он видел источник этой вони. Справа у стены стояла мертвая женщина. Тело в трупных пятнах, один глаз отсутствовал, живот был распорот от промежности до грудной клетки, кишки, изъеденные червями, лежали на полу. В монстре с трудом узнавалась Вера. Куликову было наплевать, откуда она здесь взялась, он просто хотел выжить и сохранить психическое здоровье при этом. Он попятился к двери. Плевать он хотел, что сейчас предает друга. А может, это видение в его мозгу? Может, Димкино сумасшествие заразно? Когда Вера достала из-за спины руку с серпом, Андрей развернулся и побежал.

Эпилог

Андрей вышел из издательства в приподнятом настроении. Продажа книги «Дверь в полу» Дмитрия Сысоева за первые две недели побила все рекорды. Дивиденды были приятными. Андрей лично занялся рекламной кампанией. Буктрейлер, постеры в метро. По сути, настоящая реклама была сделана еще до выхода книги журналистами, любящими яркие заголовки: «Основной инстинкт» в Подмосковье; Писатель убивал по собственной книге; Автор нашумевших фантастических романов «Путеводитель» и «Путеводитель к Богу» «отрицает зло». И так далее, все в том же духе. То есть будь под обложкой хоть набор фантиков, книгу раскупили бы за любые деньги. В пределах разумного, конечно.

Андрей сел в машину, положил руки на руль и взглянул на тонкие длинные пальцы.

– Черт!

Он взмахнул правой рукой. Чуть не забыл. Андрей залез во внутренний карман ветровки и выудил кольцо. Повертел его. Каждая буковка в надписи «Спаси и Сохрани» подмигнула ему в лучах клонящегося к закату солнца. Андрей печально хмыкнул и надел его на безымянный палец правой руки. Впервые в жизни отсутствие кольца на руке не только гарантировало приятный вечер, но и спасло ему жизнь.

Он так не хотел. Андрей многого не хотел. Но все происходило по воле Бога, без вмешательства Куликова. Он не хотел, чтобы Вера рожала ребенка. А она собиралась. Андрей не хотел, чтобы они в своих отношениях зашли слишком далеко. А они зашли. Он не хотел бросать жену. А Вера настаивала, шантажируя его. Куликов не хотел, чтобы эти отморозки убивали ее. Он просто хотел получить свои снимки и видео. Если б он тогда знал, что фотографии, на которых запечатлен он, в порыве ненависти уже испорчены Верой настолько, что его можно было узнать только по кольцу. Но зачем она тогда их прятала?

«Чтобы ты искал! Чтобы ты умолял ее отдать их!»

Куликову стало жутко от подобных мыслей. Она просто хотела его удержать около себя. Любыми способами хотела. За два года после гибели девушки он впервые подумал о своей причастности к этому. Но он тут же отмахнулся. Он не убивал ее. Раз. Он не доводил ее до самоубийства. Два. Он даже не нанимал никого для убийства. Три. Три железных аргумента говорили о его невиновности. Если в чем он и был виноват, так это в том, что вскружил голову дурехе. Он так не хотел. Андрей действительно в тот день хотел помочь другу познакомиться с девушкой. Он нашел ее за барной стойкой. Ох, какие у нее были глаза! Андрею казалось, что Вера видит его насквозь.

– Вы не могли бы дать свой телефончик вон тому одинокому человеку?

– Это ваш друг? – спросила девушка.

– Да. А что, это как-то меняет дело? – Андрей не мог понять, чего она хочет.

– Нет. У него просто какой-то несчастный вид.

– А-а… – протянул Андрей. – Он писатель, а они все несчастны.

Вера едва заметно улыбнулась. Андрей на мгновение забыл, зачем подошел к ней. Обычно, когда он подходил к девушкам, ему нужно было только одно. В тот день был необычный случай. Девушка была очень красива, и она приглянулась его другу.

– Вы бы могли его осчастливить, – Андрей улыбнулся во весь рот. – Ему ой как это нужно.

– А по-моему, – Вера посмотрела на него своим рентгеновским взглядом, – тебя осчастливить тоже бы не помешало.

Да. Да! В конце-то концов! Андрей ведь не жену у друга уводит. Ну, понравился он Вере больше. И что? Ровным счетом ничего. Ну, не было у Сысоева любовницы, ну и не будет. Так-то. Вот тогда все и завертелось. Номер на салфетке. Слова: «Я хочу, чтобы позвонил ты». Ты! И Андрей позвонил. Потом был браслет «Кошечке от котика». Потом была любовь-морковь. Потом он вляпался по самое не хочу. Женитьба на деревенской потаскушке в его планы не входила. В общем, что вышло, то вышло. Теперь ничего не попишешь.

В один из вечеров Вера озвучила свои угрозы и, дав ему время до утра обдумать, с кем он остается, куда-то ушла. В ту ночь он глаз не сомкнул. Думал. Потом решил пройтись. Его привлек разговор о Вере двух подвыпивших мужчин. Это потом оказалось, что болтун – местный участковый. Андрей сначала подумал, что речь идет о его ненаглядной. Но потом понял: у них в деревне была еще одна Вера. Андрей присел за кустом дикой розы, предварительно включив диктофон на телефоне. Так он узнал о тайне Семена Макаровича. Так эта тайна сыграла ему на руку. Результат – домик в деревне и сохраненная семья. А то, что Веры не стало… Что ж? В конце концов, не так важен путь, по которому ты идешь. Куда важнее конечный пункт прибытия.

Что случилось с Димой? Что его свело с ума? Андрей догадывался, что Сысоев начал сходить с ума еще два года назад, когда начал подозревать в измене Ленку. И всему виной был его пунктик о предательстве. Он мог увидеть предательство в любом действии. Но с Ленкой он не ошибся. Она действительно закрутила с охранником из «Территории». То, что Дима сделал с ними, страшно, но его в этом винить Андрей не стал бы. Сысоев просто хотел сохранить семью, а когда это не вышло, он решил наказать предателей. Андрей не знал, что бы сделал он, окажись на его месте. Одно дело, когда изменял он, другое…

Он жалел Диму. Андрей не хотел так. Это был обычный инстинкт самосохранения. Спасая собственную шкуру, Куликов убедил сумасшедшего друга в том, что это он во всем виноват. К его удивлению, это получилось очень быстро. Но, опять же, Куликов думал, что после обвинений друга (в его случае, перекладывания вины на друга) он просто подойдет и скажет:

– Ничего, дружище, я тебе помогу. Мы сделаем вид, что ничего этого не было.

Пусть Диму посадили бы, но он был бы жив. Кто ж мог подумать, что он слетит с катушек настолько, что захочет прибить свои яйца к полу.

Андрей вздохнул, снял обручальное кольцо, покрутил его в руке. Все-таки он предал друга. Куликов посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Сзади сидели три изуродованных трупа. Три обезьяны. Не слышу зла, не вижу зла и не говорю о зле. Его передернуло так, что кольцо отлетело на пассажирское сиденье. Андрей медленно повернулся к «гостям». Но сиденье было пустым.

– Нервы ни к черту, – улыбнулся Андрей и нагнулся за кольцом.

Он нашел его не сразу. Кольцо закатилось под приборную панель. Когда Андрей выгнулся, понял, что в машине все-таки кто-то есть, кроме него. И этот кто-то сидит сзади и смотрит. Куликов боялся повернуться назад.

– Ну и как ты вел себя здесь без меня? – спросила Света.

Андрей облегченно вздохнул и посмотрел в зеркало заднего вида. Для подстраховки. На заднем сиденье действительно сидела его жена.

– Кошечка, ты откуда здесь? – как можно ласковей спросил Андрей.

– А как ты думаешь, котик? – язвительный тон Светы раздражал, но Куликов кивнул и быстро надел кольцо на палец.

– Это что такое?!

Заметила. Или нет?

– Ты о чем, кошечка?

– Ты снимал кольцо?

Отвечать вопросом на вопрос в ее духе. Все-таки заметила.

– Да просто крутил его…

Ей было плевать на его оправдания.

– Чтоб я видела это в последний раз.

– Хорошо.

– Вот и хорошо. Поехали.

Все вставало на свои места. Андрей сохранил семью и приумножил капитал благодаря стараниям друга. Димка наконец-то пришел к своему пункту назначения. Он получил, чего хотел. Не сумев сохранить свою семью, он решил ее уничтожить. И пусть его путь был немного в обход, да и прибивание себя к полу не совсем то, что нужно. Хотя…

«Это все ты. Это ты не оставил ему выбора».

Совесть снова проснулась. Андрей сделал музыку громче. Михайлов пел «Только ты». Куликов посмотрел в зеркало заднего вида. Он знал, что, пой сейчас Жанна Фриске или Леонтьев (да, в общем-то, кто угодно), она бы попросила выключить радио. А так Света улыбнулась и закрыла глаза.

Удивительно, но совесть тоже успокоилась. Андрей вспомнил роман Сысоева. Дима склонял читателей к мысли, что мозг человека – строение с кучей комнат за крепкими дверями. Их столько, что за некоторые из них забывает заглянуть даже хозяин. Особенно это касалось двери в полу. Андрей посмаковал эти мысли, хотел было отмахнуться, но вдруг пришел к ужасающему выводу.

Если бы действительно мозг человека можно было сравнить с домом, то его дверь в полу, за которой прячутся плохие воспоминания и совесть (свою бы Андрей непременно запрятал туда), была бы заколочена, закрыта на несколько замков, засыпана землей и закатана асфальтом.